Он начинался где-то под волосами на шее — может, поэтому милорд носил их длинными, шел через лопатку и заканчивался в районе поясницы. Я вздрогнула. С учетом их медицины… Если вспомнить то, что на мне и следа после избиения не осталось… Как же он выжил, бедный?

Я вздрогнула от звука открывающейся двери.

— Ты чего стоишь босиком на холодном полу? — недовольно буркнул, подхватывая меня на руки.

— Милорд, я…

— Да почему ж не по имени! — раздражения в голосе прибавилось. — И вот зачем так… Ты специально заставляешь чувствовать себя каким-то насильником, который тебя принудил?.

.

Похоже, он снова завелся.

Тут его целовать начала я. Позволила рукам скользнуть по его спине, погладила напряженные мышцы, шрам. Потом взъерошила волосы на затылке, прижалась сильнее. И сказала очень-очень тихо:

— Я не знаю, как себя вести. И как себя чувствовать. Но это все… так чудесно, что это меня пугает.

Он тяжело вздохнул и понес в постель. Навис надо мной, хрипло прошептал:

— Ты замерзла совсем.

Я потянулась ему навстречу, желая опять забыть обо всем… Чтобы мир сузился до метания наших тел по простыням… И мужчина дал мне это.

И даже больше. Но в последний момент, когда я совсем обезумела, он приказал:

— Ричард. Для тебя я — Ричард.

И замер.

— Не смей, — обиженно закричала я.

— Назови по имени.

И я сдалась.

— Ричард, — застонала я.

Он зарычал и обрушился на меня девятым валом, сметающим все на своем пути.

— …Мой дар чувствовать людей. Моя магия. Это, конечно, очень удобно для службы. — Он легонько гладил меня по плечу. И рассказывал. — Удобно, когда знаешь, лгут тебе или нет. Как на самом деле допрашиваемый относится к предмету разговора… Предал ли тебя подчиненный или нет.

Но в личной жизни… Это пытка. Ты чувствуешь — как потряхивает от любопытства или отвращения женщину, которая вынуждена проявлять к тебе интерес. Или ты буквально читаешь мысли о том, что она потребует за ночь с тобой… Это отвратительно.

— А что ты прочитал во мне, когда увидел? — Я потянулась и погладила его по щеке. Он поймал мою ладошку и прижался к ней губами.

— Сначала сочувствие. Потом насмешку… Причем не ядовитую — как в моей обычной жизни, — а легкую, почти невесомую. Не оскорбительную. Словно у тебя были проблемы, а я тебя повеселил…

— Ты правда был забавен со своими страданиями о вкусной и здоровой пище.

— Мне это показалось настолько необычным… Я как-то не привык, что меня жалеют… И забавляются за мой счет. А потом от тебя повеяло желанием. Ай, чего ты кусаешься?!

— Конечно, кусаюсь. А ты говоришь про приличную женщину такие неприличные вещи! Не может быть, чтобы я… сразу… Разве что с эстетической точки зрения.

— Хорошо-хорошо! С эстетической… Но это было желание, смешанное с сожалением: как хорошо, если бы… Но… Что-то такое.