Решил не игрока своего выставить козлом, а тебя за то, что ты якобы все рассказал. Ну твоя благоверная и вылетела как фурия, рассказала, что ты молчал, а она доложила. Сказала, драку видела и побои твои и поступила по справедливости. Николаевич взъелся, что чуть ли не родину она предала. Короче, обещал за любой контакт с кем-то из наших или любой косяк выгнать ее. Так что пожалейте девчонку.

– Какая муха его укусила? – спрашивает Оля. А я просто сижу и не могу переварить ничего. Заступилась за меня, маленькая, хрупкая, вылетела в толпу мужиков, чтобы мою честь отстоять. Да я женюсь на ней, честное слово! Вот только разрулим все это дерьмо – и сразу же женюсь.

– Старые счеты со мной, – говорит Палыч. – Я думал, он угомонился, но, видимо, нет. Распсиховался на этой почве, Алена под горячую руку попала.

– И что, даже здороваться с ней нельзя? – спрашиваю, не могу пока свои эмоции понять, просто впитываю информацию.

– Нежелательно.

– Но она моя подруга! – говорит Сергеевна. – Что за детский сад? Мне с подругой общаться нельзя?"

"– А работу потом ты ей найдешь? Ольга Сергеевна, будь умнее. К нам ее никто не возьмет, второго врача директор не одобрит. В том городе в случае выгона из «Титана» Егор ей жизни не даст, в хоккее точно. Переезжать ей? А оно ей надо, кто-то подумал? Или рабочее место менять, искать, пробиваться, привыкать. Это вам никаких рисков нет, а у нее целый вагон. Особенно разговор касается тебя, Булгаков. Вы с ней только жизнь друг другу портите, отстань от девчонки.

– Отличный расклад, – закипаю. – Я люблю ее вообще-то, если интересно кому-то.

– Разлюби. Знаю я ваше люблю. Сегодня одну, завтра вторую.

– Нет, Виктор Палыч, я по-настоящему люблю. Больше, чем хоккей.

– Состарюсь я с вами скоро, – выдыхает он и закрывает глаза руками на пару секунд. – Тогда тихо люби, чтобы не видел никто. Девчонка хорошая, не подставляйте ее, пусть сама за свою жизнь решает. Все поняли?

Хмуро киваем. Понять-то поняли, только вот такой расклад на уши не натянешь даже.

Вот почему она написала мне это. Вот почему сидит совсем одна и не ест толком ничего.

Довели маленькую, уроды. Зла не хватает.

– Булгаков, ешь, две тренировки через час, ты мне сдохнешь на двадцатой минуте.

А кусок в горло не лезет больше. Но ем, да, через силу ем, потому что реально же сдохну и по шее получу.

А вот Аленка так и не ест. Краем глаза я все-таки поглядываю. Она относит полный поднос еды и уходит из столовой самая первая.

Меня злость накрывает. Какого ж черта такой весь влюбленный Макс никак за девушку не заступился? Громче всех орал, что я их отношениям помешал, а в такой ответственный момент язык в жопу засунул. Мог бы и заступиться ради приличия. Или это месть ей такая? За то, что в койку к нему по первому зову не прыгнула?

Злюсь. Сильно.