Вся первая половина дня была посвящена тренировке выносливости: Димидко понял, что ее футболистам и не хватает. Сперва кросс с чередованием видов бега, а в спортзале вместо таскания тяжестей мы занимались кросс-фитом, причем я как обленившийся в СИЗО издох первым, аж руки и ноги дрожали к концу тренировки.

На обеденный перерыв я бежал в числе первым. Проверил телефон, оставленный в раздевалке: там было аж три пропущенных от Лизы. Прежде чем переодеваться, набрал ее. Ответила она сразу же радостным и бодрым голосом:

— Сашечка, привет! Мне срочно в Москву надо, меня в универе восстановили, представляешь? Реабилитировали! Причем в качестве компенсации предложили перевестись на переводчика-синхрониста!

Я сел на лавку, хлебнул воды.

— Круто. Погоди, а кровь?

— Я в Лиловске сдам. Есть надежная медсестра. Да и рано или поздно пришлось бы матери говорить.

Новость отозвалась в душе недовольством. Это сколько еще мучиться в неведении? Или просто Лиза так боится, что оттягивает неизбежное?

— Завтра же сдай, — посоветовал я. — Нужно знать наверняка. Вдруг тебе можно шампанское? Отметишь с девчонками зачисление.

— Конечно! Все равно анализы берут рано утром, и сегодня не получилось бы. Так что все хорошо! Просто замечательно! Жизнь налаживается!

Ее радость передалась и мне, я заулыбался, слушая, как она щебечет. И правда ведь все худшее позади, теперь — лишь мелкие неурядицы, и — только вперед!

В раздевалке столпился народ, и я вышел в коридор, чтобы позвонить Семерке и кое-что прояснить.

Но когда увидел Димидко в компании длинноволосой брюнетки, стоящей спиной, забыл, зачем вышел. Сам Саныч приосанился, вид стал иметь важный и степенный. Увидел меня, кивнул — что, мол?

Брюнетка обернулась. Лет тридцать. Яркая, чернобровая, миниатюрная, лицо сердечком.

Я хотел сказать, что мне не надо отлучаться, но передумал. Сгоняю-ка в яхтклуб, кажется, я придумал, как сделать Лизе предложение так, чтобы она запомнила его на всю жизнь. Еще кольца куплю и подвеску.

Вслед за мной из раздевалки вышел Клыков. Увидел Димидко и оторопел, залился краской. Да что это с ним?

— Рома! — улыбнулась брюнетка. — Как успехи? Что-то ты звонить перестал.

Клыков не только покраснел, но и одеревенел. Я считал его желания: стыд потеряла… позорит… Мать? Вот эта женщина, даже скорее девушка — мать Клыкова, у которой с Димидко роман? Или там только намечается роман?

Вспомнился «Горячий пирог» и мать одного из героев, которую… Вон, как Синяк пялится, слюни до земли. И Гусак аж рот разинул, Клыка по плечу хлопнул, и тот бочком ретировался в раздевалку.

Гусак растянул огромный рот в улыбке и шепнул мне:

— Кажется, я знаю, чего у Клыка нет бабы. Он любит свою мать.