Савард стиснул побелевшие губы и замер, поглощенный битвой с захлестнувшими его тягостными чувствами.

— Мэтр недоумевал, почему ты вообще еще дышишь. А я вспомнил о крови жриц и, знаешь, Кэти, обрадовался. — Мужчина уже успокоился, говорил сдержанно, уверенно. Лишь глаза, под которыми за эти дни залегли глубокие тени, горели яростным темным пламенем. — Понял: мне все равно, кому много веков назад служили женщины вашей семьи, если сейчас именно это поможет тебе выжить. Ты металась, выкрикивала что-то непонятное на странном языке. Наверное, родовая память отозвалась бессознательно, принесла воспоминания о древних ритуалах. Я выгнал всех, даже Гарарда. Не желал, чтобы возникло хоть малейшее подозрение.

Да-а-а. Боюсь, древние ритуалы тут ни при чем.

«Так что ты будешь кричать „Мамочка!“ по-рязански», — этим, кажется, Штирлиц свою беременную радистку запугивал? Не знаю, как во время родов, а вот в бреду перейти с чужого, пусть даже магически усвоенного языка на родной, впитанный с молоком матери, вполне возможно."

"— Сначала ты горела, потом начался озноб, тело просто обжигало холодом, — не замечая моего смятения, продолжал Савард. — Укрывал — не помогло. Обнял, пытаясь согреть. Молился великому Горту, Ариву, даже Лиос, хотя мужчины никогда не обращаются к женской богине. Но было уже безразлично, я взывал ко всем, лишь бы помогли. И почудилось, боги откликнулись. Меня будто вывернули наизнанку, изучая мысли, чувства, желания, взвешивая и проверяя, насколько искренен. Я тогда испугался, что не поверят, отнимут тебя все-таки. Обхватил крепче, прижал к себе. И наваждение пропало. Ты перестала дрожать, бредить, задышала спокойнее. Я никак не мог разжать руки, отпустить. Так и лежал рядом. А в голове все звучали и звучали какие-то странные слова: «Ты выбрал, темный… Помни…» Даже не заметил, как провалился в сон.

Негромкий, чуть хрипловатый голос. Короткие, рубленые фразы. Уставший, недоуменный и какой-то отрешенный, словно погруженный в себя взгляд. Казалось, сиятельный сам не до конца понимает, что произошло. Было ли хоть что-то на самом деле, или ему просто пригрезилось. Навеяло. Горячкой переживаний. Бессонным бдением у постели умирающей наиды. Страстным желанием спасти ее.

Я могла бы разрешить эти сомнения. Слишком хорошо помнила и видения, и речь богини. Но мужчина не стал ничего у меня спрашивать, и я промолчала — не готова была пока к откровенным беседам.

Вместо этого задала свой вопрос:

— Выяснилось что-нибудь о личности отравителя?

Глаза Саварда остро блеснули, лицо потемнело и напряглось. Осторожно погладила длинные пальцы, резко сжавшие край простыни.

— Я знаю, кадх в сок добавила Хельма. Но достать его самостоятельно она не могла. Значит, есть еще кто-то.