– Нет, нет… – застонала было Лида, охваченная жутким страхом перед этим чернобородым мужиком, однако ковылявший рядом Иона Петрович вцепился в ее плечо, с неожиданной силой заставил наклониться к себе и прошипел, почти не размыкая губ:

– Не ерепенься, глупая! Посчастливилось тебе, так держись за свое счастье, не выпускай из рук!

Лида обреченно села в повозку. Дядюшка, поддерживаемый Протасовым и лакеем, оказался рядом, швырнув Лиде на колени совершенно забытую ею шаль; на облучке рядом с Касьяном притулилась Феоктиста – по-прежнему с вытаращенными глазами, одной рукой прижимавшая к себе сверток, в котором находились необходимые для венчания принадлежности.

Авдотья Валерьяновна так и не появилась, даже в окошко не выглянула; впрочем, Лиде прощанье с ней было нужно меньше всего.

– Позволительно ли будет мне ехать верхом? – раздался вдруг голос Протасова. Это были первые слова, которые услышала от него Лида за ночь.

– Нет! – непримиримо свел брови Иона Петрович. – С нами поедешь! А Эклипса твоего сзади привяжут.

Он отдал приказ конюху, тот поспешно повиновался и привязал к задку повозки великолепного гнедого, а может, вороного (в ночи было не разобрать) жеребца. Это его, как поняла Лида, и звали Эклипсом – в честь того знаменитого скакуна, на котором в 1814 году государь Александр Павлович въехал в Париж через ворота Сен-Мартен и который был подарен ему Наполеоном в 1807 году – в честь заключения Тильзитского мира… Правда, тот Эклипс, как всем известно, был белоснежным.

Василий Дмитриевич сел с другой стороны от Лиды. Чувствуя исходивший от него жар – уж наверное был он возмущен до крайности! – Лида отодвинулась и прижалась к Ионе Петровичу, который приобнял ее одной рукой и едва слышно шепнул в самое ухо:

– Терпи! Для твоего же блага! – и тут же, едва отвернувшись, вскричал так громко, что у Лиды заложило уши: – Погоняй, Касьян!

Тройка взяла с места, да так стремительно, что седоков откинуло назад и вдавило в спинку сиденья.

В минуту господский дом и подъездная аллея остались позади – тройка очутилась на проселочной дороге. Касьян круто поворотил, встал на козлах, закрутил над головой кнут да взвизгнул разбойничьим посвистом.

Феоктиста завизжала было со страху, однако тут же смолкла, словно подавилась, и коренной пошел, пошел вымахивать копытами с такой силой, что топот их доносился до Лиды как солирующая партия барабана в оркестре, отчетливо выделяясь меж несколько менее яростным перебором прочих ударных – копыт пристяжных.

«А ведь ничто не мешает Касьяну сейчас заворотить тройку так, что мы все вылетим вон и расшибемся насмерть, – мелькнула ужасная мысль.