Разве не так дело было? И нечего врать, будто вы здесь ни при чем!

Маремьяна поджала губы и молчала.

– Понятно, – пробормотала Лида. – Значит, придется мне все-таки вернуться к Вязне. Я, собственно, туда и шла, когда Ванятку встретила… Жить вот такой, чтобы мой муж видеть меня не хотел, я не смогу. Прощайте. Только знаете что… Все-таки выдайте Марфушу за Кузьму. Он очень хороший, добрый, умный. И Ванятке отец непременно нужен…

Она отбросила одеяло, вышла из избенки – и ночная прохлада так и вцепилась в ее согревшееся тело. На кольях у костра были развешаны ее сорочка и платье – Лида сгребла их, еще не совсем просохшие, и принялась натягивать, не чувствуя сырости, озабоченно думая о том, что идти в темноте босиком к озеру трудновато. Сюда-то и при свете еле дошла, а уж в темноте, наверное, ноги в кровь изранит…

Ну да ладно, недолго мучиться! Вот будут рады вязни из Вязни, когда она снова к ним в лапы попадет!

Маремьяна стояла на пороге, сложив руки на груди, и молча смотрела, как Лида одевается. Лицо ее в лунном свете казалось высеченным из белого мрамора, и ни одна черточка в нем не шевельнулась.

– Прощайте, – буркнула Лида, подбирая подол, ступая на утоптанную тропинку и задевая мизинцем какой-то предательски вылезший корень. Она даже зашипела от боли, и тут Маремьяна наконец-то разомкнула губы:

– Погоди. Возьми лапти, не то до кладбища не дойдешь.

– До какого еще кладбища? – огрызнулась Лида. – Что мне делать на кладбище? Мне бы до реки дойти да утопиться поскорей. Но за лапти спасибо, – пробормотала она, усаживаясь на обочину тропинки и неумело оплетая ногу завязками.

Лапти она надела без онучей[86], на босу ногу, и липовое лыко, из которых те были сплетены, довольно сильно кололо и щекотало ноги. Ну и ладно, как-нибудь потерпит!

Обуваясь, Лида вдруг вспомнила сон, который видела еще в поезде. Про то, как красавица в красном платье чиркнула ее крест-накрест концом своей омбрельки, а потом бросилась в объятия медведя и принялась с ним целоваться.

Да, Авдотья Валерьяновна уже почти добилась своего… Лиду она погубила, погубит и Протасова!

Ах, как же сердце защемило! Как вдруг встало перед глазами его лицо с этими стрельчатыми ресницами и удлиненными глазами, лицо, которое так поразило ее с первой же минуты, показалось таким родным… Теперь скрывать нечего: Лида влюбилась в Протасова с первой же минуты. И как близко было счастье, да вот беда: было, да сплыло, да мимо рук уплыло!

Не судьба, не судьба…

Лида почувствовала, что сейчас зарыдает перед этой злобной ведьмой.