– Поверь, в молодости я тоже чудила будь здоров и натворила немало подвигов. Сейчас бы, конечно, действовала осмотрительнее с учетом прожитых лет, взвесив все ""за"" и ""против"", а тогда сердцем жила, а не рассудком.

- Ваши подвиги не чета моему, - ответила хмуро Айями."

"Можно прожить всю жизнь, оглядываясь по сторонам, и шагать на цыпочках, боясь собственного чиха, но достаточно единожды забыть об осторожности, чтобы навсегда и бесповоротно изменить свою судьбу и судьбы близких.

Поздним вечером Айями прилегла рядом со спящей дочкой и прижала к себе, вдыхая запах детства.

Поглаживала расслабленную сонную ладошку и размышляла о том, что своим безрассудством перечеркнула будущее Люнечки. Все, ради чего боролась Айями, по-своему, по-женски – в войну, и после, при даганнах – она спустила в унитаз одним необдуманным поступком.

Не спалось, и Айями заварила крепкого чаю, чтобы терпкая горечь на языке хотя бы на время перебила горечь мыслей. Эммалиэ штопала у лампы детские колготы и носочки.

- А пусть бы и расстреляли меня, - сказала вдруг Айями. – Пусть бы забрали дочку в Даганнию. Она была бы в безопасности, сыта, обута, одета.

Добрые люди не бросили бы, вырастили.

- Окстись, Айя, разве ж можно отказываться от своей кровиночки? – опешила Эммалиэ, сняв очки с носа. – Это из-за контузии лезут в твою голову нелепые мысли. И неправильные. Нельзя детей предавать, бросать нельзя.

- Зато дочка жива останется, - возразила упрямо Айями.

- Не горячись и себя не кори, не так уж всё и страшно. Даганны ушли, скоро придут риволийцы. Мы выжили при первых, кто знает, вдруг и при вторых приспособимся.

- Я опасаюсь не риволийцев, - ответила Айями, грызя ноготь.

– За себя мне уже ничего не страшно. За Люню боюсь и за вас.

- Про городских не думай. Осудят, словами отстегают, бросят пару раз камнями, а ты не ведись. Они и отстанут, скучно же без развлечений.

Но Айями не поддержала оптимизма компаньонки. Легла в кровать, опять поджав ноги к груди, и размышляла, пока не сморил сон – тяжелый и липкий.

- Не нравится мне твое молчание. Никак задумала что? - поинтересовалась Эммалиэ на следующий день.

Айями просидела апатично на подоконнике все утро, глядя на улицу. И о молитвах святым забыла, и о Микасе не вспомнила.

- Нет. Если задумаю, посоветуюсь с вами. Мне с лихвой хватило самостоятельности, - ответила Айями.

В дверь постучали, и женщины тревожно переглянулись. Эммалиэ с осторожностью подошла к двери и прислушалась.

Стук повторился и настойчивее.

- Это я, Зоимэль, - раздалось за дверью. - Есть кто живой?

Эммалиэ помогала дочке раскрашивать картинки в комнате, а врачевательница имела приватную беседу с Айями на кухне. Так и сказала:

- Не обессудь, Эмма, у нас важный разговор.