На помощь парню подоспел другой амидареец, наверное, друг, о котором он упоминал зимой, преданный ему товарищ. И завязалась яростная потасовка. Но защитников оказалось меньше, и силы были неравны. Айрамир с товарищем сдерживали натиск разъяренных соратников по оружию, а на Айями посыпались удары, пинки, тумаки - кулаками и ногами. Разозленные мужчины с ожесточением выплескивали ненависть к даганнам, перенеся её на беззащитную жертву.

Спрятать голову, защитить лицо, - вспомнила она совет и сжалась в комочек. Происходящее походило на кошмар наяву.

- Даганская подстилка! - Пнул под ребра один из мужчин.

- За вас бьемся, жизни отдаем, а вы как течные сучки подставляете зады шакальим кобелям.

- Отвали от нее, гад! - заорал Айрамир, увернувшись от очередного удара. - Я тебе пасть порву!

Неожиданно послышался короткий упреждающий свист.

- Братцы, даганны идут! - закричали со второго этажа.

- К оружию! По местам! - раздался окрик.

Айями дернули за волосы, задрав голову. Чуть шею не вывернули, отчего из глаз полились слезы.

- Это ты их привела, дрянь! Проклятая с*ка!

Она и не разглядела говорившего.

Левый глаз горел так, словно его залили кипящим маслом, и не открывался. Все святые, помогите! Больно-то как, словно душа с телом расстается."

"Снаружи раздалась трескотня - полились очереди выстрелов. Послышались крики - не разобрать, о чем кричали и на каком языке. Забыли изуверы об Айями, бросились врассыпную, чтобы обороняться с выгодных точек. Айрамир, пошатываясь, приподнялся на четвереньках, кашляя и сплевывая кровь, а товарищ его верный остался лежать недвижимым. Лишь один боец не кинулся за остальными. Перебросил из одной руки в другую нож с широким лезвием и пошел на Айями.

- Из-за тебя, продажная потаскушка, все передохнем. Перебьют нас как мух.

Сзади на него налетел Айрамир и с размаху повалил оземь, да с такою силою, что не выдержали подгнившие доски пола, и провалились в подвал и Айями, и оба противника.

Они боролись поблизости, это Айями определила на слух. Пошевелиться не могла, наверное, сломана спина или шея. И заплакала беззвучно, но не от страха, а от жалости к себе. Страх ушел, навалилась апатия. Больно дышать, больно смотреть в темноту, язык распух.

И руками не пошевелить, лежат как плети. За что такая злоба? Разве ж Айями заслужила? Хотела как лучше. Вспомнив о дочке и Эммалиэ, всхлипнула, и всхлип отозвался мучительным спазмом в легких.

Снаружи бахнуло раз, потом второй, третий. Содрогнулись стены, посыпался песок, заходили ходуном балки. Кусок штукатурки упал рядом с Айями и рассыпался в пыльное крошево, она закашлялась и застонала от нестерпимой боли в груди.

Зрение привыкло к полумраку, и здоровый глаз выхватил замахнувшуюся темную тень.