Некоторое время оттуда доносились характерные звуки, а затем присяжный вернулся, позеленев еще больше и вытирая лоб носовым платком. Доктор Ньюсом жизнерадостно продолжил рассказ о ходе вскрытия. Другой присяжный прижал платок ко рту.

– Может, перейдем к вопросу о времени смерти? – предложил доктор Мир, чувствуя, что иначе дознание затянется до глубокой ночи."

"Вопрос о времени доктор Ньюсом изучил со всем тщанием. Убитую видели живой незадолго до одиннадцати вечера. Сам он осмотрел труп на следующий день, в девять утра. Трупное окоченение, сообщил доктор Ньюсом, наблюдалось выше поясницы; нижние конечности немного занемели, но это, по всей вероятности, просто из-за холода.

Как правило, трупное окоченение начинает распространяться от лица и шеи, но в данном случае, безусловно… Первый присяжный едва не лишился чувств, и доктор Ньюсом не стал подробно описывать состояние лица и шеи жертвы. При обычных условиях, по его мнению, состояние торса позволило бы утверждать, что смерть наступила за семь-восемь часов до вскрытия; с другой стороны, тут важны характеристики мышечной ткани. Убитая была женщиной здоровой и крепкой; это могло замедлить процесс окоченения. Этому способствовало и другое обстоятельство: тело после смерти несколько часов находилось на сильном холоде. В целом доктор Ньюсом сказал бы, что смерть наступила не раньше чем за одиннадцать часов и не позднее чем за восемь часов до вскрытия. Толку от этого высоконаучного вывода не было никакого, поскольку за одиннадцать часов до вскрытия, как уже установлено, Пайпа была еще жива, а через час после этого снегопад прекратился. К тому же доктор Ньюсом добавил, что даже и насчет этих временных рамок ничего нельзя сказать с уверенностью, так как исключения встречаются очень часто и невозможно учесть все факторы, влияющие на состояние трупа. Кивнув коронеру, молодой доктор отправился восвояси. С его уходом присяжные заметно приободрились.

Странно было видеть присмиревшего Джеймса в роли вдовца, вынужденного вникать в различные обстоятельства, связанные с Пайпой Ле Мэй. Вся компания из Пиджинсфорд-хауса отчаянно ему сочувствовала.

Доктор Мир в краткой речи выразил свои соболезнования.

– Боюсь, я не могу их принять, – сказал Джеймс, дрожащими руками комкая поля своей шляпы.

 – Уже несколько лет Пайпа ничего для меня не значила. Мы изредка встречались в Лондоне, я ходил на ее спектакли и так далее, но я ее не любил, и у нее наверняка не было ко мне любви. Вы, конечно, очень добры, но я не хотел бы создать ложное впечатление…

Леди Харт опять вздохнула. Дети, дети… Ну почему они не могут промолчать? Соблюсти общепринятые условности и не вдаваться в детали! Честности тоже бывает иногда слишком много.