– На парашюте второй раз не взлетишь, – возразил Генри, тоже улыбнувшись. Его живой ум радостно ухватился за новую загадку. – Я бы предположил, что убийца привязал к ногам теннисные ракетки – ну, или использовал обычные лыжи, – но мой приятель говорит, на снегу не было вообще никаких отметин. Захватывающе, правда?

– Если бы еще все это произошло не у меня в саду… – мрачно отозвался Пенрок."

"– Я еще думал, что преступник мог уйти по рельсам, – увлеченно продолжил Генри. – Тогда следов бы не осталось. Но балансировать на скользком рельсе и в хорошую-то погоду сложно, а тем более с трупом на плечах, – неважно, с головой там или без головы.

А главное, от железной дороги до беседки еще надо преодолеть ярдов пятнадцать-двадцать.

Генри внезапно остановился. Его лицо осветилось мальчишеским восторгом.

– Слушайте! Вы, кажется, говорили, что служанка Грейс Морланд раньше ходила по канату в цирке?

На миг Пенрока поразило такое совпадение, но он сейчас же рассмеялся:

– Бедняжка Тротти и по ровной земле с трудом ходит! Какие уж тут канаты. К тому же она была не канатоходцем, а воздушной гимнасткой, выступала на трапеции.

А сейчас она старая, больная. Кроме того, она у Морландов в неоплатном долгу, а со смертью Грейс и вовсе лишилась хорошей работы и жилья. Осталась при нищенском содержании.

– А может, она это семейство терпеть не могла? – упирался Генри, не желая расстаться со своей блистательной теорией, хотя на самом деле ни на минуту в нее не верил. – И кто сказал, что она калека? Может, на самом деле ноги у нее здоровые.

– Известный специалист из Лондона это сказал, много лет назад, – насмешливо ответил Пенрок. – И по сей день то же самое говорят врачи, медсестры и массажистки из Торрингтонской больницы.

А больше никто, конечно, этого подтвердить не может.

– Ну что ж, очень жаль, – вздохнул Генри и тотчас добавил: – Стыдно шутить на такую тему. Но здесь, на холме, все кажется таким далеким и несущественным, правда?

Они поднялись на гребень и остановились отдышаться, прислонившись к огромному валуну. Перед ними тянулись заснеженные склоны, а позади, на другой стороне долины, чернел Пиджинсфорд-хаус, большой и квадратный. Генри Голд, лондонец от рождения, впервые испытал то удивительное чувство, которое возникает, когда смотришь с вышины на крошечные творения рук человеческих.

Он глядел вниз, где суетятся мелкие темненькие мураши, – и чувствовал себя богом; глядел вверх, в опрокинутую чашу белесого зимнего неба, и понимал, что сам он – мельчайший из этих муравьев, тщетно мечущихся туда-сюда в безнадежной попытке увернуться, чтобы их не раздавила равнодушная пята времени. Страшноватое ощущение, но тишина и одиночество очищали и тело, и душу. Впервые за долгие часы Генри было легко рядом с Пенроком.