– Она была таким неподъёмным грузом для тебя? Может, потому, что это ты у её постели ночами дежурил, а, пап?!

Офигеть. Меня просто наизнанку вывернуло, сам не ожидал.

Вот уж не думал, но как будто даже легче становится. Не сразу, конечно, первые секунды всё ещё продолжаю кипеть, а потом вдруг остываю резко. И неожиданно понимаю, что мне, в общем-то, и не нужен ответ отца. Не нужно, чтобы он тут в сожалениях бился у могилы матери. Мне просто нужно было выплеснуть всё это самому, а ему – услышать.

Ну надо же. Ещё некоторое время назад, выслушивая его оправдания, был уверен, что не отпущу эту ситуацию, наверное, никогда. Что зря решил иначе и сюда приехал.

– Прости меня, Глеб. Если бы я мог всё исправить… Поверь, я бы хотел этого больше всего на свете и всё бы отдал, – заминка была недолгой. Теперь прорывает и отца.

Не думаю, что я сказал больше, чем он и без того знал. Но впервые слышу, чтобы он так отчаянно просил. С болью, надрывом давящим, порывисто.

И до меня доходит. Я, наконец, понимаю, что все эти его попытки оправдаться и издалека кружить были не ради того, чтобы я простил и мы тему отпустили. Они были потому, что отцу слишком невыносима правда. Всё он знает. И знал всегда.

Мама и вправду стала для него неподъёмным грузом, но как раз из-за бремени вины. Знал, что всё упустил, но не смог справиться с этим. Взвалил на меня, бежал от реальности – от себя всё равно не смог. Полгода молчания ничего не стёрли.

Даже не думал, что так легко будет простить. Лёгкий ветерок обдаёт лицо, слегка волосы шевелит – странное тепло от него по телу разливается. Не верю в сверхъестественное, но будто мама сейчас с нами. И не в виде памятника напротив.

– Я больше не злюсь. Вижу, что тебе стыдно, знаю, что и сам всё понимаешь.

Говорю настолько просто, что отец не находится с ответом. Так и молчим некоторое время, каждый о своём думая. Причём я даже не знаю, о чём сейчас мои мысли. Мешанина какая-то.

– Если бы ты мог бы сейчас ей что-то сказать, что бы ты сказал? – неожиданно спрашивает отец, уже спокойно и без драматизма.

Хотя даже без драматизма как-то не по себе от этого вопроса, сопровождаемого чересчур внимательным и задумчивым взглядом.

Усмехаюсь.

– Давай без всей этой сопливой херни, – пренебрежительно пресекаю его попытку расковырять, что у меня внутри, или ради чего он там эту банальщину затеял. – Что хотел сказать, я ей уже сказал.

– А вот я не успел, – с тихой серьёзностью говорит он.

Я вздыхаю, не зная, что тут сказать. Не думаю, что по вопросам скорби по человеку нам стоим друг другу сеанс психотерапии устраивать. У каждого свои воспоминания, своя потеря, своё пережитое. Обсуждать тут нечего, то, что касалось обоих, уже вывалено.

– Могу оставить вас, – как-то отрешённо предлагаю.

Само вырывается и не уверен, что уместно.