— Прости, — закусываю губу, окидывая взглядом промокшего Армана и укол совести все же заставляет меня стать серьезной на секунду. — Тебе бы переодеться…

Видимо, когда они с Сережей пошли мыть руки, кран сорвало, и судя по валяющемуся в раковине хромированному носику, наглухо сорвало. И теперь у нас в доме по настоящему нет воды… Ну дела…

— Серьезно? Ты просто гений сообразительности… — сарказм так ему идет что я не сдерживаюсь и умилительно улыбаюсь, а Хасанов сводит брови чтобы подчеркнуть что он все-таки брутал и все такое, но потом сдается и тоже улыбается.

На секунду между нами повисает тишина, мы просто стоим и смотрим друг на друга, не отводя взглядов, но постепенно улыбки растворяются, сменяясь совершенно нежелательной серьезностью, Арман делает шаг ко мне, но в ванную заскакивает Сережа и протягивает Хасанову свое полотенце-плащ.

— Держи, ты весь промок!

Вздрагиваю, отводя глаза, и Арман прокашлявшись берет из руки Сережи махровую ткань и смущенно улыбается.

— Спасибо, — а потом вытирает лицо под довольным взглядом сына. — Ты настоящий друг.

Сережа так и светится, и, прощебетав что-то про мультики, оставляет нас наедине.

— Идем, придумаем как тебя высушить, — не дожидаясь ответа, разворачиваюсь и выхожу из тесного помещения, только бы не стоять так близко и не ощущать эту тягучую недосказанность.

48

В моей спальне темно, я забыла раздернуть шторы в прошлый раз, и сейчас ступаю на порог и подхожу к окну, впуская в комнату утреннее солнышко. Арман замирает на пороге, оглядываясь, и я словно впервые смотрю на свое жилище со стороны, его глазами.

Комната в чисто женских оттенках: светло-серый и пыльно-розовый. Неброские стены, ковер с пушистым ворсом на тон темнее. Двуспальная кровать устланная серым покрывалом и россыпью белых, розовых и серых подушек, пара тумб по краям, а сбоку зеркальный шкаф-купе, к которому я подхожу и открываю створку в поисках халата.

— Уютно, — и снова без нотки издевки. Еще чуть-чуть и мне начнет казаться, что Хасанов нормальный. — Это он?

Тяну с полки ярко желтый халат и оборачиваюсь, когда слышу его вопрос. На тумбочке у кровати стоит фоторамка с маленьким Сережей. Ему тогда едва исполнился год, он делал свой первый в жизни шаг и, оторвав ручки от дивана, покачивался, пытаясь удержать равновесие.

— Да, он только начинал ходить… — осекаюсь, заметив с каким выражением Арман разглядывает рамку в своих руках и сердце сжимается от раскаянья. Сминаю халат, безотчетно прижимая тот к груди, и замираю, не зная стоит ли подойти и прервать этот интимный момент. — Он пошел в одиннадцать месяцев, сначала вдоль дивана, потом начал по паре шагов делать от него.

Подхожу к Хасанову и тот, опустив взгляд, ставит рамку на место и вновь нацепляет на лицо непроницаемую маску.