Я разрывался в сомнениях, а что если сейчас допускаю ошибку и зря теряю драгоценное время? Что если намерения Лисицына чисты и он действительно хотел мне предостеречь?

С такими мыслями я и вернулся обратно в казарму, прошел в канцелярию. Заметив мое появление, подошел Горчаков. Видимо, у меня все на лице было написано, потому что он просто отозвал меня в сторонку и спросил.

— Леха, что случилось? На тебе лица нет!

Я нервно отмахнулся. Но Артем был настойчив.

— Не знаю, что происходит, но все, что касается «Барьера» уничтожается. Озеров и Корнеев под подозрением в государственной измене, наши бывшие преподаватели либо уволены, либо переведены в места, где служба не сахар.

Тот, кто основал наш учебный центр, под арестом. Да, кстати. На нашего бывшего командира, капитана Гнездова было совершено покушение, но вроде обошлось. Сейчас он на лечении где-то в Белгороде. Артем, ты понимаешь, что происходит?

Тот не ответил. Выпрямился, шумно выдохнул воздух из легких.

— Дерьмо происходит. Полагаю, нас тоже коснется?

— Очень может быть, — косвенно ответил я. Про разговор с гэбэшником говорить ему не стал. Посчитал это лишним.

Бросил взгляд на подоконник. Среди обрывков обоев я заметил ту папку, с документами, что прошерстил часом ранее. Вот об этом рассказать стоило, ведь я и сам не понимал, на что именно наткнулся и как правильно воспользоваться этой информацией.

Взял папку, выудил оттуда пару нужных листов и показал Горчакову. Тот несколько минут молча смотрел на содержимое, затем перевел на меня растерянный взгляд.

— Леха, а это случайно не очередное задание?

— Не думаю. Теперь, Артем, все по-настоящему.

Тот вздохнул. Еще бы, тяжело воспринимать информацию, от которой напрямую зависит твоя дальнейшая судьба.

— Ладно, это понятно. Значит, получается, что наибольший интерес представляем только ты и я. Остальными эти люди не особо заинтересовались. Но что это за дата, восьмое сентября?

Только сейчас я вспомнил, что дата названная Лисицыным и то, что было написано на обороте распоряжения — совпадали. Это точно не случайность — имелась какая-то закономерность.

— Не знаю, — вздохнул я.

До конца дня мы продолжали сдирать старые обои, подштукатуривать трещины и выбоины. Я полностью ушел в себя и даже не заметил, как наступил вечер.

По возвращении в кубрик, обнаружили, что наши личные вещи вновь на полу, а вещи раскиданы по всему жилому пространству.

— Уроды! — злобно процедил Денисов, глядя на устроенное безобразие.

— Спокойно, — произнес я, входя в кубрик. — Не реагируем!

Фетисов подошел, поднял книгу. Оттуда вывалились кусочки бумаги.

— А-а! Твари!

— Что такое?

— Письмо порвали. От сестры… Сколько мы еще будем это дерьмо терпеть? — вспылил ефрейтор, посмотрев на Горчакова с раздражением.