Лицо стало спокойным, только помутневшие глаза выдавали боль. Приближались сирены, и я не знала, на сколько мы сейчас простимся: навсегда, на годы или десятилетия. Нас не пустят в машину скорой помощи, так только в кино бывает — умирающего держат за руку. И я бы хотела этого: сплести с ним пальцы, чтобы был рядом, убедился, что с ребенком все хорошо.

— Не говори, — сквозь слезы попросила я, когда он приоткрыл рот. — Я тебя умоляю, молчи, береги силы, все будет хорошо…

Я поправила воротничок, лацкан в крови, словно могла помочь своими беспокойными от невроза пальцами. Улыбалась сквозь слезы стекленеющим серым глазам. Мне казалось, если сделать вид, что все отлично, но и вправду так будет.

Когда прибыла скорая помощь, сердитая тетка в костюме фельдшера оттеснила меня в сторону. Эмиля погрузили в машину, захлопнули дверцу, и машина унеслась. Он даже слова не проронил на прощание. Смотрел в пустоту туманным взглядом и, кажется, уже не замечал нас.

— Куда его повезли? — попыталась я выяснить.

Мне хотелось ехать за ним, сидеть в приемном покое, ждать новостей от хирурга. Только бы успели и сердце бы справилось с ранением, затем с наркозом.

— Вам нельзя с ним, — отрезал полицейский. — Поезжайте домой, отдохните, вам позвонят.

Ребенок хныкал от усталости и голода, а у меня не было сил спорить. Разжалобить я никого не сумею. К Эмилю меня больше не пустят.

Меня отвезли в квартиру на Береговой.

Первые часы были самыми тяжелыми. Я ходила по квартире, не включив свет. Когда привезли маму, она поняла мое состояние и не трогала. Унесла ребенка, я услышала, как она гремит дверцами шкафов на кухне, вздыхает, заказывает продукты, кормит малыша… Позвала меня поесть, но я отмахнулась, хотя забыла, когда ела в последний раз. Желудок сводило от судорог, но это не голод. Страх. Темная грызущая тоска, знакомая мне по жизни с Эмилем. Мама ушла в детскую, прикрыла дверь. Только светящаяся полоска под дверью напоминала, что я не одна.

Я бродила по квартире, обняв себя. Пронзительным взглядом смотрела в окна: на набережную, реку, а казалось, на всю мою жизнь. Моя боль, моя любовь, мое сердце заключены в пределах нескольких улиц Ростова. Телефон молчал.

Я ходила кругами и представляла Эмиля на операционном столе. Молилась и вспоминала, как он носил меня, умирающую заживо, на руках. Взгляд зацепился за открытую дверь в кабинет. После похорон мы впервые встретились там. И туда потянуло, словно кабинет еще хранил следы его присутствия.

На полу так и остались разбросанными листы из порванного дневника. Я опустилась на колени и начала складывать их в стопку. Уличного света хватило, чтобы я прочла несколько слов. Мои воспоминания, чувства. Эмиль читал его. Читал в прямо моем сердце.