— Ты видишь? — спросил я. — Ты видишь своё тело?

Но в этот момент альбиноска вдруг перестала петь. Она резко замерла, уставилась на меня, схватила ритуальную колотушку и начала стучать ею в мою сторону:

— Изгоняю духа! Изгоняю! Чужой! Изыди! Горислава, приди! А ты изыди! — кричала она так, словно я был самым настоящим врагом, при этом я слышал ужас в её голосе.

— Да засунь ты эту колотушку себе знаешь куда! — рявкнул я, потому что альбиноска мешала мне, и у меня никак не получалось задуманное.

По тому, как испуганно она отшатнулась, я понял: возможно, она меня услышала.

Не полностью, но смысл поняла. Мне нужно было подвести мать как можно ближе к её телу и дать ей почувствовать, дать понять, куда именно надо возвращаться. Она не видела своего тела, но, возможно, могла ощутить тепло и магию, исходящие от него.

Альбиноска в этот момент активизировалась. Она начала яростно размахивать колотушкой во все стороны и кричать:

— Изгоняю! Изгоняю чужую душу! Вон отсюда! Мы ждём только Гориславу Рарогову! Вон, демонское отродье! — и старалась ударить побольнее.

— Да ты что, серьёзно? — рявкнул я. — Это я — демонское отродье? — и ещё раз попытался призвать её к здравому смыслу: — Прекрати!

Но она меня не слушала.

Своей колотушкой она била меня то по лбу, то по носу, мешая мне помочь матери. И самое страшное — это ощущалось настолько физически, что я действительно начал постепенно вытесняться из этого места.

— Прекрати, дура! — снова рявкнул я, вкладывая в голос всю возможную резкость. — Я — проводник! Меня капище прислало!

И словно эти слова стали спусковым крючком — женщина, камлающая над телом моей матери, вдруг замерла. Колотушка застыла в воздухе.

Удары прекратились.

Тогда я снова взял душу матери, обнял за талию, второй рукой осторожно сжал её хрупкую ладонь и повёл к её собственному телу. Альбиноска стояла в стороне, пытаясь разглядеть наши души, но, кажется, не видела нас — только щурилась, будто подслеповатая, и бормотала что-то себе под нос:

— Где вы? Где вы сейчас можете быть?

Я же посадил Гориславу прямо рядом с её телом и положил её ладонь на её же собственную грудь, что едва заметно вздыхала с каждым дыханием.

— Ты чувствуешь? — спросил я. — Чувствуешь собственное тепло?

Какое-то время мать смотрела на меня со страхом, и я даже не сразу понял, откуда берётся это чувство.

— Витя… а ты?.. Ты жив? — спросила она дрожащим голосом. — Ты… ты так стар⁈

И в этот момент я понял. Душа, которую я носил с собой, принадлежала не восемнадцатилетнему юнцу, а человеку, чей внутренний возраст близок к сорока. Для матери я действительно слишком быстро состарился, и она не могла понять причины произошедшего.

— Сколько же времени я была без сознания? — тихо спросила Горислава.