– Я думала, такие, как вы, предпочитают врачей женского пола при родах, – не могу не съязвить, когда мы садимся в машину.

Уязвленная гордость и беспомощность от того, что от меня ничего не зависит, заставляют меня желать ранить его самолюбие, и на секунду кажется, что мне это удается. Вот только следующие его слова, наоборот, бьют меня наотмашь. Будто хлесткая пощечина – неожиданная, звонкая и причиняющая боль.

– Да, ты права, при родах участвуют только женщины врачи, – отвечает после нескольких секунд тишины, – мы не позволяем видеть наших жен другим мужчинам.

Это вопрос чести.

И его слова наглядно показывают, что я для него – никто, и ему плевать, будет ли видеть меня кто-то другой. Внутри пульсирует червоточина, нашептывая, что вскоре он женится, и его жена будет рожать для него наследника при всех почестях. Кладу ладонь на свой живот. А что с тобой будет, маленький?

Отворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел моих слез, непроизвольно орошающих щеки от обиды и чувства безысходности. И когда мы проезжаем мимо какого-то магазина, мне кажется, что в одном из силуэтов я вижу Гришу, натянувшему капюшон так, что лица не разобрать.

И не знай я его долгое время, сама бы не узнала сейчас в этом прикиде.

– Ты подумала насчет… – говорит что-то мне Шамиль, но до меня плохо доходит смысл его слов.

Я с надеждой смотрю на удаляющего соседа, почти затерявшегося в толпе, как вдруг звучит окрик.

– Останови! – приказ хозяина водителю.

У меня перехватывает дыхание. Неужели он заметил его?

Автомобиль останавливается, и с той же скоростью замирает мое сердце.

Я ожидаю, что Шамиль выйдет и пустится в погоню за Гришей, но этого не происходит. За тем, как гулко и бешено колотится пульс, я не сразу осознаю, что он обходит машину и открывает дверцу с моей стороны.

– Выходи, – довольно спокойный и мягкий голос.

Я даже рот открываю от удивления, настолько непривычно видеть его в таком амплуа. Он демонстративно приподнимает бровь, как бы намекая, что мне не стоит артачиться. Не остается ничего другого, как опереться о его протянутую руку и спуститься с внедорожника.

– Кондитерская? – с недоумением смотрю на вывеску магазинчика, к которому подводит меня мужчина.

– Сладости, – улыбается он, почесывая свою щетину.

Гляжу на него с подозрением, тревожно от таких перемен.

– С чего вдруг? – поджимаю губы и пытаюсь выдернуть свою руку, но его хватка железная, не дает мне маневра для движения.

– Я был груб, признаю, – поворачивает меня насильно лицом к себе, цедит слова сквозь зубы, словно пересиливает себя, – считай это моим извинением.