Что это именно он, а не струи воды, ласково гладит меня по груди и животу, спускаясь к бёдрам, и вовсе не мои руки забираются в тайное местечко между ног и ласкают всё, чего коснутся, и это не мой палец проникает внутрь, глубже и глубже…

Твою…

Я выскочила из душа, так и не закончив начатое, несмотря на то, что оргазм подкрадывался ко мне, как и во время нашего сегодняшнего диалога с Хэнгом. Но если тогда мне было слишком смешно, то сейчас — страшно.

Страшно оттого, что я слишком часто думаю о Косте, хотя не должна! Страшно, что я невольно — или вольно? — ассоциирую его с Хэнгом.

И вот я уже не просто думаю о Косте, я пытаюсь представить секс с ним. Всерьёз пытаюсь. После слов Хэнга: «Думай обо мне» — я думаю о Косте.

Не о Кире, который был моим постоянным партнёром на протяжении более пяти последних лет. Не о каком-нибудь голливудском актёре и секс-символе современности. О Косте Вершинине, с которым я сидела за одной партой в школе, вместе с ним решала задачи по математике, жаловалась ему на свою равнодушную мать и гуляла с ним после уроков, катаясь на карусели и поедая пышки. И я никогда-никогда не была влюблена в него!

Чёрт… Сейчас я уже не была в этом уверена на все сто процентов.

Почему? Потому что в то время, что мы с Вершининым плотно общались, мы были детьми. И общение у нас могло быть только дружеским. А когда стали подростками, почти перестали общаться.

А может, поэтому и перестали?..

Я завалилась на кровать, проверив перед этим на всякий случай Катин памперс — но, нет, дочка была сухой, и спала спокойно. И мне бы тоже спать, но…

Серьёзно: а что если мы с Костей действительно были немного влюблены друг в друга ещё тогда, в школе? Но не подозревали об этом, потому что не понимали собственных чувств? Трудно разбираться в том, чего никогда не знал и не ощущал ранее.

Поэтому и отдалились друг от друга: обычная дружба нас перестала устраивать, но, как перейти к чему-то иному, никто из нас не представлял. Ещё бы — нам было по тринадцать лет!

Я вздохнула и перевернулась на бок, пытаясь вспомнить свои чувства к Косте в тот год, когда он стал отдаляться от меня, а потом окончательно переключился на Кира и других мальчишек. Я не знаю, что это было, любовь или нет, — сейчас уже сложно сказать.

Одно было понятно точно: мне тогда было неприятно, даже больно.

Хотя… нет, не одно. Точно можно сказать ещё то, что Костя всегда был мне дорог. Дружили мы с ним или не дружили, общались или не общались, виделись или не виделись… Я всегда держала в уме то, что Вершинин есть на этом свете — где-то там, совсем недалеко, и я в любой момент могу написать ему: «Привет, рыжий!»

И он бы ответил мне, обязательно ответил. И знание об этом грело моё сердце и душу.