Молодая, такая красивая! Ей, наверное, всё-таки повезло, что с девочкой своей ушла… Потому что, – она крепко прижала сына к себе, тот надул щёки, готовясь дать отпор единственным доступным способом – плачем. – Потому что лучше вообще не жить после такого! Всё это несправедливо, такого не должно происходить. Дети не должны умирать! Никогда-никогда-никогда! Ты говоришь «не жалей», а как? Как не жалеть? Смотришь передачи про больных деток и каждого, каждого жалеешь! Или новости про крушения, техногенные аварии, катаклизмы всякие… Люди гибнут, среди них дети. Разве возможно не жалеть? Могли бы жить, а погибли! Всё, нет их! Твоя дочка и жена могли бы жить здесь, но их нет. Как я могу не жалеть? У меня сердце есть, Богдан!

Богдан молчал, не зная, что ответить на тираду Крош. Слишком долгий день, слишком пронзительный.

– Тебя мне тоже жалко, – Крош виновато опустила голову. – Не так, как их, по-другому. Прости, у меня не получается иначе. Родных жалеют, берегут, не умею не жалеть… Кто пожалеет? Прохожий?

– Женя… – он запнулся, не знал, что ответить, слова крутились, но всё не те, пустые, никчёмные, ни о чём не говорящие.

– Я люблю тебя, – выпалила Крош и уставилась на Богдана. С таким лицом люди в прорубь ныряют. Навсегда.

– Жалость – это не любовь, Крош.

– Любовь… – Женька отвернулась, уставилась на исполинские кедры. Богдан видел ухо, такое маленькое, крошечное, с тремя веснушками на раковине, заправленную прядь волос, упрямо лезущую на лицо, глаза со следами слёз, вздёрнутую верхнюю губу в форме лука купидона… Купидона.

– Женя, – он подошёл близко. – Женька, Женечка, Крош, я люблю тебя. Всем сердцем, сколько бы его ни осталось – люблю.

«Люблю», «Люблю», «Люблю».

Словно прошелестели вековые кедры, принесло тёплым ветром со степи, речной прохладой.

«Люблю», «Люблю», «Люблю».

Отдавалось в запахах тайги, степного ковыля, осоки вдоль берегов реки.

«Люблю», «Люблю», «Люблю».

Громыхнуло сердце, остановилось, а потом застучало снова. Вдруг переворачивая страницу, казалось бы, знакомого, понятного мира.

Домой добрались молча, даже Тёмыч притих, впитывая неясные вибрации между взрослыми людьми. Словно прислушивался к своему новому будущему, рассматривал его, примерял, решал, как относиться.

Глава 58"

"Богдан приоткрыл глаза раньше, чем послышалось кряхтение Тёмыча. По парнишке можно было сверять часы. Шесть утра – подайте заветную бутылочку. Малой ночью дал прикурить. Суматошный день сказался, вместо спокойного вечера он ожидаемо капризничал. Половину ночи таращил глазёнки, а вторую заходился уставшим плачем. Под утро, когда солнечные лучи начали проникать в комнату, Богдан не выдержал – вынес кроватку с бушующим малышом на кухню, там были плотные жалюзи, диван, и не было мамы.