- Вы вот едете на восток, товарищ Шульга, а сын мой лежит после операции, а вы вот едете на восток! - повторяла она, точно именно Матвей Костиевич не раз был ею предупрежден о том, что так может быть, и вот именно так случилось, и он был виноват в этом.

- Извините, не серчайте, - сказал Матвей Костиевич очень покойно и примирительно, хотя в душе его внезапной грустью отозвалась какая-то тоненькая-тоненькая струна. «Вот ты какая оказалась, Лиза Рыбалова,- отозвалась эта струна, - вот как ты встретила меня, милая моя Лиза!»

Но он многое видел в своей жизни и владел собой.

- Скажите толком, что у вас приключилось такое? Он тоже перешел на «вы».

- Да уж и вы извините, - сказала она все в той же резкой манере. Тень давнишнего доброго отношения снова появилась в лице ее. - Заходите… Только у нас такое идет! - Она махнула рукой, и на ее красных подпухших глазах снова выступили слезы.

Она отступила, приглашая его пройти. Он вслед за ней вошел в полутемную переднюю. И сразу в распахнутую дверь, в залитой солнцем комнате направо, увидел трех или четырех парубков и девушку, стоявших возле кровати, на которой полулежал на подушке, покрытый выше пояса простыней, подросток-юноша с когда-то сильно загорелым, а теперь побледневшим лицом, с темными глазами, в белой майке с отложным воротничком.

В одном из парубков, в кепке и

с вещевым мешком за плечами, Шульга по одежде и каким-то запавшим в памяти движениям признал того самого парубка, что целовался с девушкой возле машины.

- Это к сыну прощаться пришли. Вы сюда пройдите, - Елизавета Алексеевна указала ему в комнату напротив.

Комната была с теневой стороны дома, в ней было темновато и прохладно.

- Так здравствуйте ж поперву, - сказал Матвей Костиевич, снимая кепку и обнажая крупную, стриженную под машинку, иссера-черную, с пробрызнувшей кое-где сединой голову, и протянул руку. - Не знаю, як уже вас и называть - Лиза, чи Лизавета Алексеевна?

- Зовите, как вам удобнее. За важностью не гонюсь и величанья не требую, а только какая уж я Лиза? Была Лиза, а теперь… - Она резко махнула рукой и замученно и виновато, и в то же время как-то очень женственно взглянула на Матвея Костиевича своими подпухшими светлыми глазами.

- Для меня ты всегда будешь Лиза, бо я уже сам старый, - улыбнулся Шульга, садясь на стул.

Она села напротив него.

- А коли я уже старый, извини, начну прямо с замечания тебе, - все с той же улыбкой, но очень серьезно продолжал Шульга. - На то, что я еду на восток и другие наши люди едут на восток, на то ты серчать не должна. Сроку нам немец проклятый не отпустил.