И сахир улыбался потрясающе провокационной улыбкой, чтобы, наконец, произнести с издевательской укоризной: «Вам должно быть стыдно, капитан Картнер, пропустили столько полезного учебного материала, из которого могли бы почерпнуть поистине глубочайшие знания о моих предпочтениях в сексе».

А также о ругательствах и сомнительных предложениях, которые неизменно звучали прежде, чем мужчины приступали к делу. Но это же сахир, он не относился к тем, кто отказывает себе в удовольствии поиздеваться напоследок.

А вот потом меня накрыло ледяной волной ужаса — он сказал «капитан Картнер». Капитан! Он никак не мог узнать о моем военном звании!

Но на видео сахир продолжал сидеть на полу, скрестив ноги все в той же расслабленной позе, и, улыбаясь, смотрел на меня. Внимательно смотрел. Так, словно видел прямо сейчас и знал, какой эффект произведут его слова.

Я отключила видео мгновенно, выключила сейр, глянула в сторону вернувшейся и ушедшей в душ Сейли, подскочила и бросилась к Гэсу. В каюте его не было, нашелся в тренировочном зале, выполняющим какую-то немыслимую асану, хотя я вообще не понимаю, как с его комплекцией можно стоять на одном пальце!

Увидев меня, отключил наушники, плавно опустился на пол, практически повторив позу сахира, и устало спросил:

— Что?

— Мое военное звание где-нибудь фигурирует вообще? — нервно спросила я.

Гэс, призадумавшись, отрицательно качнул головой и ответил:

— В принципе, нет. Мы с Сейли, естественно, в курсе, у нас достаточный уровень доступа, твои в управлении, кроме начальства, вряд ли.

В том-то и дело, что мои в курсе не были.

— Что-то не так? — осторожно уточнил он."

"— Возможно, — нервно ответила ему.

Стопроцентно!

Я вернулась в нашу с Эринс каюту, включила сейр, и… ничего. Повторно видео с сахиром не воспроизвелось.

Я пыталась снова, снова и снова, но все, что могла видеть, — порнофильмы на энирейском. Смотреть их, естественно, желания не было никакого. Отключившись, я дождалась, пока Эринс выйдет из душевой кабинки и сама отправилась в душ. Почему-то росло ощущение грядущих неприятностей, и от этого предчувствия беды становилось трудно дышать.

Однажды со мной такое уже было — предчувствие, нехорошее, липкое, темное, затягивающее в омут депрессии с головой, заставляющее ощущать свою слабость, никчемность, неспособность к действиям и решениям… В это время умирал мой отец. Потерявший в схватке половину своей команды и получивший несовместимые с жизнью раны. Он дотянул до дома, обнял на прощание мать, моих братьев и сестру, попрощался со своими родителями и запретил что-либо говорить мне.

Он умирал, а я не знала об этом.