В следующее мгновение послышались начальственный окрик господина Канегисера и топот его помощника. Иеремия помчался вперед по улице, Хозяин — назад. Сам господин Канегисер с несвойственной ему суетливостью заметался, расспрашивая прохожих, не видели ли они девочку, вот такого роста, русая, под мышкой несла грязную шляпу… Все испуганно качали головами, охали, советовали подождать до вечера — сама придет, когда проголодается, — или обратиться в полицию. Матильда, только что чинно прогуливавшаяся под надежной охраной, буквально растворилась в воздухе.

— Что ж, — господин Канегисер зажег папиросу и привалился спиной к стволу старой липы, — надо уметь признавать поражения.

— У Иеремии часом нет талантов к розыску себе подобных?

— Ерема примитивный элементаль… Он был бы полезен лишь в том случае, если бы мерзавка утопла или заблудилась в тумане.

— Что ж, остается ждать Начальства и молиться. Вы еще помните молитвы?

— Начальство не осведомлено о нашей прогулке. — Господин Канегисер глубоко затянулся и выпустил дым в яркое мартовское небо.

— Это было целиком и полностью мое самоуправство.

— Но…

— Она снилась мне. Она даже не была собою, она была тоской, от которой становилось нечем дышать. Каждую ночь я сидел вместе с ней взаперти безо всякой надежды… А тут такая погода пропадает.

Лицо господина Канегисера озарила виноватая мальчишеская улыбка, и на мгновение всезнающий наставник по духовидению превратился в растерянного юнца.

— Я слышал, из бывших духовидцев получаются отменные кадавры для особо ценных монад.

Некоторые свойства тела сохраняются и после изгнания души.

— Любая подходящая плоть подлежит повторному использованию. Это сберегает природу… Ерему жаль, он не любит перемен.

Они постояли еще немного, внимательно изучая носки собственных ботинок.

— Наверное, мне стоит вас поблагодарить, господин Канегисер. Мне, признаться, давно и до чертиков надоело это… — Он задумался, но так и не нашел нужного слова и вернулся к уже имеющемуся: — Это. Может, вам потому и снится прошедшая жизнь, что она обыкновенно мерещится умирающим, а наше нынешнее существование — не более чем бесконечно растянутый во времени предсмертный миг?

— Не бесконечно, — ответил после паузы господин Канегисер.

— Когда-нибудь это прекратится, так или иначе.

— Вот и славно. Человек ко всему привыкает, а я не хочу привыкать к… подобному состоянию.

— Понимаю вас.

И тут в пространство между ними, заслоняя саженными плечами солнце, шагнул молчаливый Иеремия.