Он подошел к карете за несколько секунд, двери открылись сами, и меня, совершенно не заботясь о сохранности предполагаемой постельной игрушки, зашвырнули в теплое светлое нутро «саней». Дверь закрылась, отрезая от звуков, света, людей, города… от всего!

Тихий скрип… Карета тронулась.

Я вскочила, не удержалась, упала на колени, что было совершенно безболезненно, — теплый пушистый ковер устилал пол, — проползла к двери, попыталась открыть, но ручки тут не было, толкнула — тоже бесполезно. Устало села на пол, опершись спиной о проклятую дверь, тихо застонала. Нет, ну это надо же было так попасть!

А бабка Закари вчера приехала, вечером. В день моей помолвки с Людвигом! Потрясающе, просто потрясающе! Я посмотрела на свои ободранные ладони, мстительно испачкала карету кровью. Красное на белом смотрелось знаменательно. Он еще пожалеет, жизнью клянусь, пожалеет! Любовница, значит?! Да ты, оглобля снежная, до лицезрения стратегических любовных мест даже близко не доберешься!"

"Злилась я жутко. Может быть, в моем положении и полагалось стенать, заламывая белые руки, или же дрожать от страха — снежные своим пассиям стирали память после собственно процесса, так что я понятия не имела, что ждет меня с этим. Но вместо страха или опасений я испытывала только злость! И ярость. И бешенство такое охватывало, стоило лишь вспомнить его холодно-безразличное «Вы станете моей любовницей». Да он хоть представляет, чего стоило безродной сиротке вырваться из нужды и добиться должности секретаря у градоправителя, причем добиться своим трудом и мозгами?! Я ночами не досыпала, я работала сутками, чтобы из клерка в захудалом монастырском архиве выбиться в служащие городской администрации! Впрочем, лгу, одной работоспособности было мало, я пошла на откровенный подлог, подделав документы, и из безродной сироты стала племянницей престарелого господина Мастерса, который опровергнуть родство не мог по причине совершенного расстройства памяти. И потому, когда к нему заявилась пятнадцатилетняя племянница, принял, как и полагалось принимать бедных родственников. И пусть я несколько лет прожила на чердаке под крышей, меня откровенно презирала вся прислуга и, естественно, никто не стал включать мою персону в завещание, зато в городе я пользовалась заслуженным уважением, сослуживцы не смели приставать к племяннице господина Мастерса, а сын купца Закари Тейс, который безмерно мне нравился, счел честью сделать предложение родственнице именитого горожанина.