Да, ей говорили, но почему-то в устах Лахлана тот же комплимент прозвучал совсем иначе.

Его рука легла ей на плечо, словно он хотел ее удержать, но она и без того не могла бы сдвинуться с места! Ей хотелось, чтобы ему было приятно к ней прикоснуться, пусть и мимолетно.

— Я тебя смутил? — ласково спросил он. Она не смутилась — просто потеряла дар речи. Она не умела принимать комплименты как должное, ведь ей приходилось редко их слышать — по крайней мере от мужчин. Поэтому она покачала головой, не поднимая глаз, но это только поощрило его к продолжению разговора.

— Мне нравится, как ты смущаешься. Странно, но мило.

— Я не…

— Только не обижайся. Немного смущения — это совсем не плохо.

Сегодня ей не хотелось с ним спорить, но и не хотелось, чтобы он составил о ней превратное мнение.

— Но я правда не…

— Очень хочу тебя поцеловать и, признаюсь, прямо сейчас.

У нее перехватило дыхание. Она медленно подняла глаза, и как только их взгляды встретились, он прижался к ее губам. В отличие от предыдущего этот поцелуй был жгучим — он крепко обнял ее и прижал к себе; его язык, мгновенно проникнув между ее губами, глубоко окунулся в рот. О таких поцелуях следовало узнавать уже после того, как благополучно выйдешь замуж. Он был рассчитан на то, чтобы будить страсть — и она вспыхнула почти мгновенно.

Однако Кимберли не пришлось узнать, к чему ведут такие поцелуи: еще несколько гостей Уиггинсов решили найти прохладу на балконе. Когда двери распахнулись, Лахлан резко отпрянул на пристойное расстояние. К несчастью, потеряв опору, Кимберли пошатнулась, так что ему пришлось придержать ее за талию, а чтобы никто ничего не заподозрил, он повел ее обратно в залу и закружил в танце.

Когда она пришла в себя, было уже поздно укорять его за то, что он позволил себе такую вольность. Если честно, ей и не хотелось — поцелуй доставил ей истинное наслаждение. Но если ничего не сказать, он будет целовать ее, когда ему вздумается. Она обязательно скажет, но только… позже, после того как отступит приятное тепло и он перестанет обволакивать ее своим вниманием.

А Лахлан делал именно это."

"Он не следил, куда ведет ее в танце — он не сводил с нее светло-зеленых глаз, в которых горел огонь, согревавший ей душу. Когда один из джентльменов, который прежде отобрал ее у партнера, попытался снова это сделать, Лахлан нарушил обычай, отказав ему.

Он зашел настолько далеко, что даже огрызнулся:

— Проваливай, англичанин. Она занята.

Кимберли, раздосадованная и польщенная одновременно, ничего не сказала; она наслаждалась тем, что одна его рука лежит на талии, вторая нежно сжимает руку. А когда он время от времени случайно придвигался к ней очень близко, у нее начинало отчаянно биться сердце.