– Вета? Боже мой, а я все думаю, почему мне твое… ваше лицо знакомо… Что же ты… вы сразу не сказали? Я не знала, что ты здесь, в этой школе работаешь…

– Не знаю. Ладно, возьму я твою Томочку, но ничего не обещаю. Могу сказать не как учитель родителю, а как подруга подруге: слуха у нее нет. Будет средненькой ученицей, и то если заниматься захочет. Помногу. Подумай, нужно ли ей это?

– Да-да, хорошо, – кивнула Маринка. Она уже поглядывала на дверь, переживая, как там Томочка одна, в коридоре. Съела ли яблоко?

Вета видела, что Маринка обиделась и ей, Вете, не поверила.

– Хорошо, мы подумаем, спасибо. Была рада тебя видеть, – сказала Маринка и почти выскочила за дверь.

Вета сидела в пустом классе и смотрела в окно. Убеждала себя, что правильно сделала, сказав Маринке правду. Но не очень получалось – зря она так. Ведь ничего не стоило сказать, что Томочка – вундеркинд, и всем было бы хорошо. Кроме Томочки, конечно.

Маринку Вета видела мельком еще один раз – та, воровато озираясь, прошмыгнула по коридору школы. В класс другой преподавательницы, которую Вета презирала и считала недалекой. Коллега сюсюкала с учениками, всех считала одинаково талантливыми и проводила занятия в форме игры. Дети ее обожали. Томочку водила на занятия бабушка, точнее, прабабушка, которая когда-то возила Маринку на художественную гимнастику. Вета однажды не удержалась и из приоткрытой двери своего класса подглядывала, как бабушка после занятий в коридоре кормит Томочку половинкой курицы, завернутой в фольгу. У Маринки есть Томочка, у Томочки – бабушка, у бабушки – курица. Все правильно. Так и должно быть.

Вета в тот день поехала на дачу к матери.

– Мам, поехали домой. Хватит здесь сидеть, – предложила Вета."

"– А ты что, переезжаешь? – удивилась мать.

– Нет, мы будем жить вместе.

– Ты же никогда не хотела со мной жить. Я тебе всегда мешала. Что вдруг? – Вета уже по тону поняла, что мать рада вернуться, но хочет, чтобы Вета ее поуговаривала.

– Мам, ну что ты такое говоришь? Я все равно целыми днями на работе. И скоро будет совсем холодно. А ты тут одна.

– Я не одна. Если что, к соседке тете Шуре схожу. Уж хлеба она мне всегда даст.

– Мам, поехали. Давай я тебе помогу собраться?

– Ладно, если тебе вдруг мать понадобилась, тогда понятно. Я уж думала, не дождусь от тебя благодарности. Я свой материнский долг выполнила.

– Конечно, мам.

Теперь они жили втроем – две женщины и старое пианино «Ласточка». Тоже вроде как женского пола.

– Знаешь, когда мы с Наташей были маленькими, – сказала как-то вечером Вете Ольга – она сидела в кресле и смотрела на пианино, – наша мать, твоя бабка, пела на ночь Наташе колыбельную. Она начинала: «Моя рыбонь…», а Наташа подхватывала: «Ка». «Моя детонь…» – «Ка».