Мать Генри поправила украшение, прикрепленное к волосам, торчащее из него большое перо затряслось.

– Ах, Кока! У тебя глаз – рентген!

– Не люблю штучки в локоны втыкать, – тут же пнула старую знакомую маменька, – они старческие, нафталиновые. Мне такие пока не по возрасту. Анетта, ты насколько старше меня?

– Никки, – рассмеялась мать Генри, – похоже, в России так и не сделали пока хороших таблеток от болезней! Хочешь, пришлю тебе замечательное лекарство, которое пьет моя стодвадцатипятилетняя свекровь? Она тоже, как и ты, память потеряла, но препарат поставил ее на ноги.

Душа моя, я моложе тебя на пять десятков лет. Недавно справила тридцатилетие!

Я искоса глянул на Генри. «Малыш» сидел с самым спокойным видом. Моя маменька сжала губы в нитку.

– Анетта, заинька, ты уже работала уборщицей у композитора Свистунова, своего первого мужа, которого отбила у законной жены, а я училась в третьем классе, каталась в отцовском имении на пони…

– Солнышко! Откуда в советской семье взялся пони? – подал голос Алексей Юрьевич, старинный приятель всего этого букета прекрасных дам со змеиным менталитетом.

– Леша! Я вспоминаю детство, которое прошло в родительском доме, – снисходительно пояснила Николетта.

 – Ах! Милое время! Крепостные девки летом под окнами поют! Папенька в карете!

Глаза Моти округлились.

– Сколько вам лет, госпожа Адилье?

Я незаметно ущипнул любимую женщину Генри за бок. Но поздно. Вопрос уже прогремел.

– Деточка, – снисходительно заметила Николетта, – увы и ах! Время не останавливает бег! Мне вот-вот исполнится тридцать!

Матрена вытаращила глаза.

– Но крепостное право отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. И Ване, ему… э… не тридцать, а больше.

Так вы приемная мама Ивана Павловича?

Генри издал сдавленный смешок, я опять безжалостно ущипнул девицу, но та снова не обратила внимания на мои старания.

– Отвратительно запоминаю цифры, но про крепостное право отлично помню, потому что…"

"– Девочки, – резво перебил болтушку Алексей Юрьевич, – вы ошибаетесь, у Мусеньки настоящие камушки. Старинная брильяшечка. И сапфирики ей под стать. Матруся, полагаю, колье эдак века восемнадцатого? Платье вроде винтаж Ив Сен-Лоран, из его первых коллекций. Шарман, Мусенька, истинный шарман.

– …потому что прапрабабушка Фанни постоянно мне рассказывала, как их крестьяне плакали и свободы не хотели. Вопили: «Барыня, не бросайте нас, погибнем мы, неразумные, без вашего господского присмотра». А кучер Софрон с моими прапрапредками все богатство закопал, когда коммунисты наше имение жечь пришли, поэтому семья в эмиграции не нуждалась, – на одном дыхании выпалила Мотя, – у нас всегда были самоотверженные слуги.

Глава 25

Я опешил. Имение? Кучер? Матрена несла глупую отсебятину.