Поворачиваюсь, словно в замедленной киносъемке и вижу за своей спиной Воронова собственной персоной. Он стоит посреди дороги, сунув руки в карманы брюк. Брови нахмурены и сведены к переносице. На губах ни тени улыбки.

— К маме. В гости, — сообщаю я и делаю огромное усилие над собой, чтобы не закричать от новой схваткообразной боли. — Ты, наверное, торопишься в аэропорт, Даня. Езжай, не буду тебя задерживать. Я обязательно передам Антонине Павловне твой пламенный привет.

Даня решительно подходит ближе, и я буквально падаю в его объятия. Тихо всхлипываю и утыкаюсь лицом прямо в грудь. От Даньки пахнет терпким парфюмом, сигаретами и чем-то еще едва уловимым, отчего мне тут же становится комфортно и легко. Словно пазл сложился и наше воссоединение тому доказательство. И теперь совершенно не страшно, что будет там — впереди.

— Какая ты у меня глупая, Федотова. Какая же ты глупая… — он гладит меня по волосам и кажется, словно боль внизу живота и не боль вовсе. Так, мелкое недоразумение. — Заводи машину, водила. Мы едем встречать нового члена семьи.

Даниил.

— Груз отправится сегодня из Москвы, а завтра утром у нас встреча с партнерами. Кочевников кипятком писает от того, как все так удачно складывается. Москва-Питер, Питер-Москва. Дружненько мы поладили… Эй, ты вообще слышишь меня? — Мамонтов стучит ручкой по письменному столу привлекая мое внимание.

— Слышу-слышу.

Хотя на самом деле ничерта не слышу. Делаю все на автомате и то и дело возвращаюсь мыслями к Диане. Имею ли я право оставлять ее сейчас одну? Такую испуганную, несмотря на внешнюю собранность. Федотова, конечно же, никогда в жизни не признается в том, что не хочет меня отпускать, но я чувствую, что именно сейчас ей нужен."

"Ваня сверяет билеты, паспорта. Протягивает мне мой посадочный билет, но я не притрагиваюсь к нему.

— Прости, дружище, я не могу полететь, — кладу руку на плечо Ивана и слегка сжимаю.

— Ты что спятил, мужик? А как же Кочевников, товар, договор? Без тебя ничего не выйдет!

— Уверен, что ты справишься, Мамонт. Я доверяю тебе как самому себе, ты же знаешь.

Мамонтов сопротивляется, кипит от негодования.

— Ты же знаешь, я совершенно не секу в этих делах! Единственное, что я умею — хорошо чесать языком! А что касается документов и деловых разговоров это не ко мне, Ворон…

Ванька впервые в жизни теряется и впадает в какую-то совершенно бабскую истерику. Мне приходится раз за разом повторять одни и те же слова и, в конце концов, он сдается. Разочарованно смотрит себе под ноги и превращается из шумного балагура в почти рыдающую девчонку.

Я отдаю ему все нужные документы и подкидываю к аэропорту.

На умеренной скорости еду домой и когда въезжаю на территорию поселка замечаю Федотову прямо у ворот.