— Я понимаю, что у вас серьезный разговор к Герхарту, но может быть, вы отложите его ненадолго?

— Ммм, кто это у нас тут? — мгновенно переключился на нее «шляпа». — Экая краля нашему херу перепала, посмотрите-ка!

Троица снова заржала.

— Кажись они тут собирались… Гхм… Предаться неким утехам? — сказал один из «картузов» по-русски. — Глянь, Захар. Вагон открыли, чтобы уединиться.

— Баловник наш немчонок, точно! — подхватил «шляпа». — Что ж ты, бестолочь, этакую кралю собрался в вагоне пользовать, а? Такую синьориту-маргариту по шелковым простыням надо валять, а не по доскам грязным!

— Захар, а может мы, того… Ну, этого… Кралю его разложим по-свойски? — заговорил второй «картуз». — Раз уж он с товаром нас прокатил, так значит нам можно на кобылке его покататься. А?

— Хм… Есть резон… — задумчиво проговорил «шляпа».

— Я отлично понимаю по-русски, — холодным тоном проговорила Доминика. Голос ее подрагивал от ярости. М-да, что-то не похоже, что все идет по ее плану. — Вы хоть знаете, кто я такая?

— Да нам дела нет, кто ты такая, фифа, — нимало не смутившись, отрезал «шляпа». — Нет-нет, лапуля, куда это ты собралась? Ты сейчас поработаешь немного за долги своего фрица, может у него наконец-то в мозгах что-то прояснится, что обещания свои надо выполнять!"

"— Отпусти меня! — прошипела Доминика и наградила «шляпу» замысловатым многоэтажным ругательством. Ого, какие у нас слова знает утонченная аристократка пани Радзивилл… Вот теперь я точно был уверен, что никакой постановкой рядом с вагонами и не пахнет. Послышались звуки борьбы, пара увесистых плюх, которые неизвестно кто и кому нанес. Искушение посмотреть глазами на сцену было велико, но здравый рассудок пока что был сильнее любопытства.

— Лежать, гад! — не понял, кто из троицы белоповязочников это сказал, но обращался он явно к Герхарту. — И голову подними, смотреть будешь. И учиться.

Снова ржач, теперь уже сальный такой. Троица предвкушала, как они будут трахать Доминику. Раздался треск рвущейся ткани. Потом снова какая-то возня. Потом один из белоповязочников вскрикнул.

— Кусается, сучка! — ухмыльнувшись, сказал он. — Поздно вырываться!

Я испытывал смешанные чувства. Руки чесались вмешаться и передушить эту мразотную троицу. Каких-то особых чувств к Доминике я не питал, но оставлять ее в руках у насильников не хотелось. С другой стороны — если вмешаюсь, то мало того, что выдам, что указание ее не выполнил — не смылся после замены таблички, так еще и рискую вообще всем. Вся моя конспирация может полететь к чертям собачьим, если до графа дойдет информация, что я оказался каким-то боком замешан в возню вокруг янтарной комнаты.