Хотел обоих зарезать, да купец ужинать спустился. Тогда он ей одной горло перерезал и сбежал.

– Как определили, что убийца – Зданко?

– Добровольно пришел каяться. – Брылкин подложил себе в тарелку кислой капусты. – И нож принес.

– На ноже были следы крови?!

– Зачем же… Признание сделал: вот этим и зарезал зазнобу сердечную. Сам протокол записывал, как сейчас помню. Осталось дело оформить как полагается. А Немировского выпустить. Невиновен он в смерти цыганки. Так любил, что и сказать нельзя. Плакал у нас в участке.

– Какое цыгану назначили наказание?

– Тогда суд был не то что нынче, без новомодных присяжных. Суд был о-го-го! – пристав погрозил пальцем потолку. – Наказали заслуженно. Учли раскаяние. Пять лет каторги.

– Зданко потом вернулся в Москву?

– А уж это мне неизвестно, молодой человек.

Пушкин выразил всю глубину признательности, на какую был способен. Чем смягчил грозного старика.

– Прошу простить, как звали цыганку? – спросил он.

Пристав зажмурился.

– Имя у нее было волшебное, чудесное, как звоночек: Аурик. Да и сама красавица такая, что глаз не отвести, даже от мертвой.

Посидев немного для приличия и вспомнив старые годы, Лелюхин долго благодарил – такой почтенный человек уделил бесценное время. Брылкин остался доволен уважением, приглашал заезжать еще.

После жарко натопленной комнаты мороз казался бодрящей прохладой. Они неторопливо пошли в сторону Старого Петровско-Разумовского проезда, где могли водиться извозчики.

– Сколько двадцать лет назад стоило такое дело? – спросил Пушкин.

Лелюхин искренне не понял вопроса.

– Во что Немировскому обошлось, чтобы пристав взвалил вину на цыгана?

– Да что ты, Лёшенька! – Василий Яковлевич расстроился. – Брылкин, конечно, хитрец известный. Но чтобы убийство покрывать… Нет, тут денег Немировского не хватило бы. Народ в то время другой был. За год убийств – раз, два и обчелся. Не пошел бы пристав на такой подлог. А что тебя смущает, дружочек? Убийство по ревности – самое милое дело.

– Прошедшей ночью в том же номере гостиницы «Славянский базар» второй брат Немировский пустил себе пулю в лоб. Как нас хотят убедить.

Василий Яковлевич не знал, что тут подсказать.

– А ты на этот счет сам-то что думаешь? – только и спросил он.

Пушкин не ответил, о чем-то задумался. Настолько глубоко, что, казалось, не вполне замечал, где пребывает. Лелюхин легонько тронул его за рукав.

– Алексей, пора бы возвращаться.

На него взглянули невидящим, отстраненным взглядом.

– Возвращаться, – проговорил Пушкин.

– О чем ты, друг мой?

– Если формула верна, то сегодня…

Не досказав самого важного, Пушкин бросился вниз по улице, где темнела замерзшая пролетка. Забыл о спутнике, как будто его и не было. Такое поведение показалось вызывающим.