Выпила, расслабилась, с кем не бывает. Да даже Андрей бы тебя сейчас не узнал!

– Узнал бы. Из тысячи бы узнал. С первого взгляда.

Раньше матери всегда удавалось смехом сгладить неловкий момент или очень важной отговоркой, но не теперь.

– Ты давно прилетела? Я не знала, что ты в городе.

– Да… третий день, как вернулась. Хотела сразу же позвонить домой, но понимаешь, дочка, сам перелет дался сложно, я ведь уже не девочка, отчет руководству, конференция, подготовка к презентации совместного с китайцами проекта… Мы почти подписали контракт на совместную разработку месторождения, представляешь! Я не успела.

– Я давно не живу в Роднинске, если ты забыла. Мне не трудно приехать. Двадцать минут городским транспортом, это не пересечь океан. Неужели я совсем не нужна тебе?

– Господи, Танечка, ну что ты такое говоришь! – вот теперь знакомый смех. Точнее, остатки былого смеха, приправленные искренней горечью и сожалением. – Конечно, нужна, ты же моя дочь!

– Говорю то, что чувствую. В который раз говорю, только ты разве слышишь? Отец – он давно понял, а я все еще продолжаю надеяться. Точнее, продолжала надеяться, пока сегодня не увидела тебя здесь.

– Это Андрей, да? Он что-то сказал обо мне? Поверь, доченька, это не так! Я всегда…

– Не смей при мне полоскать его имя! Дружкам своим рассказывай, какой у тебя плохой муж, если они вообще знают о его существовании, не мне! Я помню, как вы жили. Как мы с ним жили. Не мучила бы, отпустила человека. Он еще может быть счастлив.

– Так я и не держу.

– Не правда!

– Правда, – в этот раз горечь в голосе матери какая-то женская, незнакомая мне. – Мы давно с Андреем все решили. А штамп в паспорте… Я ведь человек выездной, Таня, с репутацией, с именем, наш брак – чистая формальность.

Надо же, оказывается, я могу улыбаться. Лучше уж так, чем позорно разреветься при ней.

– Удобно? А я думала: дело во мне, в твоем ребенке. Даже в этом отец оказался добрее тебя. Во всяком случае, он разрешал мне верить, что у меня есть не только отец, но и мать.

Она вздыхает и покорно кивает. Опирается спиной о стену, чтобы вынуть из сумочки на плече сигареты. Закуривает одну дрожащей рукой, запрокидывает голову, выпуская из легких крепкий дым.

Господи, как же я ненавижу его – специфический, едкий, терпкий дым ее любимых «Captain Black». Когда-то я хранила пустые смятые пачки под подушкой, в детских книжках, засовывала в карманы отцовских брюк, вдыхала табачный запах, как дорогой аромат, пока не поняла, что он ассоциируется у меня с потерей. С тем, что назавтра исчезнет, рассеется, пропадет без следа, как рассеется перед глазами этот белый дым, оставив в душе непреходящую тоску. Очень рано поняла, вот только принять до последнего не могла.