— Злат, — беспомощно выдыхает, — не надо, пожалуйста.

— Почему? — Раз уж начала, то нет смысла останавливаться. — Я же не просто так спрашиваю, а пытаюсь оценить, на сколько процентов твоего внимания может рассчитывать Артем. Пять, десять? Потому что твоей личной жизни я не хочу мешать. И отрывать тебя от…кого-то важного и подавно.

— Кроме вас, никого важного в моей жизни нет. Тимофееву, — морщится как от боли, — я не видел с того самого собрания.

Мне почему-то хочется ему поверить. Не ради прощения, а чтобы погасить ревность. Она мне мешает, отравляет изнутри. Каждую минуту. Стоит только подумать, вспомнить и внутри снова вскипает лава.

— Я не против твоего общения с сыном, но только если ты не будешь тащить за собой свою личную жизнь. Мне не нужны разборки с твоими пассиями. Хоть с Любой, хоть с…

— С кем? — криво усмехается.

— Да откуда я знаю с кем? Мало ли сколько ты девок за это время ты сменил.

— У меня никого не было, и я никого не менял.

Я замолкаю. Прохожу мимо него к окну и смотрю наружу, пытаясь найти внутри себя островок спокойствия.

— А ты? — напряженный вопрос в спину.

— Что я? — оборачиваюсь к нему, — ты спрашиваешь, сидела ли я тихо в уголке и хранила верность своему…бывшему? Нет, не хранила.

Чувствую какое-то дикое, звериное удовлетворение. Особенно когда замечаю, как нервно дергается его щека.

— Замуж собиралась.

Вру.

— Любовь у нас была такая, что воскресила после того, как ты катком по мне проехался.

Опять вру.

— Но я не смогла навесить на него чужого ребенка, и мы взяли паузу. Чтобы все осмыслить, разобраться в себе.

Боже, да зачем все это? Для чего я несу всякую ересь?!

Мне что от этого легче станет? Рубцы на сердце рассосутся? Или произойдет перегрузка памяти?

Ответ, прост. Мне хочется, чтобы Краеву тоже было больно.

И, кажется, я достигаю своей цели, потому что выглядит он хреново.

Ну! Давай же, Злата, радуйся! Прыгай от восторга! Смейся демоническим хохотом и танцуй. Ты заслужила.

Мне так весело, что сейчас стошнит…

***— Давай оставим тему наших отношений за дверью, — хриплю, аж горлу больно, — взрослые свободные люди, имеем право делать что захотим, но говорить об этом не приятно, ни мне, ни тебе.

Смотрит исподлобья. Я не могу разобрать этот взгляд, моя проницательность дает сбой. Впрочем, как и все остальное. И с головой беда, и с сердцем, и вообще со всем организмом в целом. Меня ведет, и я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть, шумно выдыхаю и опускаюсь на стул.

— Злат, тебе плохо? — Миша уже рядом. От его прикосновений тепло, но больно. Я веду плечами, в попытке стряхнуть с себя его руки, но он продолжает держать.

— Миш, все хорошо. Просто голова закружилась. В роддоме предупреждали, что в первое время такое может быть.