Когда легла на спину, упругие и налитые груди с большими и как бы припухшими сосками, казавшимися черными на белой коже с тонкими бледно-голубыми жилками, осели и малость отклонились к бокам. Укрывшись одеялом до подбородка, Юлия лежала с закрытыми глазами и, казалось, не дышала. Лишь иногда нижняя губа еле заметно дергалась у левого уголка рта. Я разделся, задул свечи. Фитили еще несколько мгновений тлели, испуская сладковатый, медовый аромат.

От моего прикосновения по ее телу пробежала легкая дрожь. Кожа была тонкая и теплая. Целоваться Юлия не умела, но откликнулась живо.

Губы ее быстро потеряли упругость, растаяли. Она тихо попискивала, когда я делал приятно, а потом хваталась двумя руками за тюфяк, набитый пухом. Я завел ее так, что девушка сама подалась вверх тазом, чтобы боль не дала блаженству плеснуться через край. В эту эпоху к песням любви относятся без одобрения. Мне и с Аликой пришлось долго поработать прежде, чем она перестала контролировать себя во время занятий любовью. Юлия оказалась темпераментнее. Она яростно царапала тюфяк правой рукой, а левую кусала, чтобы не стонать громко. Царапать и кусать меня не осмеливалась, хотя я не возражал. После Латифы мне уже ничего не страшно."

"В конце февраля пришло известие из Константинополя. Латиняне все-таки решились женить Балдуина на Елене, дочери Ивана Асеня, который станет регентом при малолетнем императоре. А что им оставалось делать?! Феодор Эпирский уже разорял окрестности Константинополя. После Пасхи болгарский царь должен был прибыть с дочерью в столицу Латинской империи.

— Сопроводишь меня до Константинополя, отгуляем свадьбу, после чего щедро награжу и отпущу домой, — пообещал мне Иван Асень.

Но, как любил повторять сам болгарский царь, человек предполагает, а бог располагает. Точнее, коррективы внес Феодор Ангел Комнин Дука, Эпирский деспот. Узнав, что Константинополь достанется Ивану Асеню, деспот наплевал на союзнический договор и северо-западнее Адрианополя переправился с войском через реку Марицу, по которой в то время проходила граница.

Утром шестого марта я по просьбе Ивана Асеня проводил совместные учения своей дружины и болгарского отряда на лугу возле города. Ничто так не сплачивает войско, как ненависть к командиру во время тупой муштры.

Отряд болгарских пехотинцев, построенный в четыре шеренги, вдруг перестал наступать. Солдаты замерли и уставились на всадника, который скакал по дороге к столице с севера. За спиной у него был прикреплен дротик с красным треугольным флажком.

— Война, — коротко сказал мне командир болгарского отряда.

Когда я добрался до царского дворца, в кабинете Ивана Асеня прислуга наводила порядок, собирая черепки и осколки разбитой посуды.