— Господь всемогущий, — перекрестился князь Шеин. — Сила-то какая! А нас тут и полутысячи не наберется. Не удержим крепости. Ох, не удержим.

— Не боись. Нам не удержать главное, — тихо произнес возле самого его уха думный дьяк. — Нам главное — перебить их как можно более. Хотя бы тысячи три схизматиков поганых в землю вобьем — и можно уходить. Именем государевым клянусь, будет вам за то слава, почет и уважение. Давай, князь, заставим рабов султановых кровушкой умыться. Не крепость важна. Важно, чтобы из всей этой толпы после нынешнего похода возвращаться в Польшу было уже некому.

Как все сдохнут, так и война сама собой закончится.

— Ты как… — передернул плечами воевода. — Ты, Андрей Васильевич, прямо как змей-искуситель нашептывать исхитряешься. Верно государь молвит, прямо как бесовским искушением возле тебя веет. Да еще возле уха левого стоишь!

— И все же меня он в думные дьяки Разрядного приказа по западному порубежью поставил, — напомнил князь Сакульский. — Крепость сия, малая и деревянная, — это просто дрова. Будут люди — новую срубим. Посему главное — своих людей беречь, а чужих истреблять как можно более.

О сем в первую голову и думай.

— Ты с Иоанном Васильевичем словно по одной книге речи ведете, — ответил воевода, снова поворачиваясь к вражескому лагерю. Сбил шапку на лоб, почесал в затылке. Ухмыльнулся, громко шмыгнув носом и совсем не по-княжески подтерся рукавом.

— Ты чего, Василий Борисович? — удивился странному поведению князя Андрей.

— Ох, задумка у меня есть лихая… Еще в новиках когда был, придумал. Завсегда мечтал сделать, да токмо уж больно неладной показаться может.

С нашими тюфяками старыми да приспособой одной в самый раз пошутить над ляхами будет.

— Какой хитростью? — поинтересовался Зверев.

— О хитрости вслух не сказывают, — хмыкнул князь, огляделся по сторонам, отступил от внешней стороны башни, где толпилось много стрельцов, к внутренней. — Не ровен час, услышит кто чужой, али ты сам в полон попадешь. Поляки пленников пытать страсть как охочи и в деле этом самые первые. Все до последнего слова из тебя вытянут, и что знаешь, и о чем не ведаешь.

— Коли в полон и попаду, так токмо вместе с крепостью.

А тогда уже все равно будет.

— Нет, Андрей Васильевич, так не пойдет, — замотал головой воевода. — Штуку я замыслил рисковую, всяко может обернуться. Коли не по-моему пойдет, бедой кончится — тогда как? Чтобы меня предательством, как поганого Андрейку Курбского, попрекали? Такой славы мне не надобно.

— Чего же ты от меня хочешь, Василий Борисович?

— Коли в беде ты сгинешь, а я уцелею, то мне по гроб жизни с пятном этим ходить. Вместе сгинем — посмертный позор останется.