Мы нашли тело только назавтра. К счастью, это было воскресенье, единственное время на неделе, когда Виола могла присоединиться к нам днем, потому что никто не обращал на нее никакого внимания. Ее отец объезжал имение, мать писала письма. Стефано плел свои интриги в каком-нибудь городе, агитировал таких же бешеных, как он сам. Никто не знал, на что или на кого он так злится. Стефано родился в ярости.

Крыло обнаружилось в лесу под деревней, расколотое на три части, с изодранной обшивкой. Гектор лежал, раскинув руки, в запахе перегноя и грибов.

Зрелище было не из приятных. Череп раскололся от удара о камень. Где-то вдали заиграл духовой оркестр. Музыканты репетировали выступление к первой годовщине окончания войны, и это напоминало нежданную панихиду по погибшему товарищу. Гектору, пятому члену нашей группы. Грустно было видеть его таким, пусть даже одной из его особенностей, помимо непреклонной храбрости, было бессмертие. Мы создали Гектора, имитируя вес и баланс человеческого тела. Его добродушная тыквенная башка, украденная Виолой из семейного подвала, несколько недель следила за нашей работой из угла сарая. Его тело было сделано из старой одежды и сколоченных дощечек.

— Год работы впустую, — сетовал Абзац.

С непонятным мне энтузиазмом Виола заявила, что величайшие эксперименты всегда начинались с провалов.

— Поэтому нам надо брать пример с Гектора, — сказала она. — Поменять тыкву и начать все заново."

"Дядя как в воду глядел: в первые месяцы 1920 года мы работали мало. Народы-победители как стервятники дрались за падаль побежденных. Враждебные стычки прошлого года распространялась как чума по всей стране, точно повторяя схему, развернувшуюся на моих глазах: требования справедливости, потом беспощадные расправы со стороны групп, связанных с Fasci italiani di Battletimento, членами Итальянского союза борьбы, созданного в Милане каким-то бывшим социалистом.

Мы с Виолой виделись почти каждую ночь, практически под носом у ее родных. Когда однажды вечером мать застала ее в саду идущей на кладбище, Виола притворилась сомнамбулой.

Орсини поначалу казались мне немного наивными, пережитком другой эпохи, но Виола меня поправила.

Они были опасны. Я так и не понял, ненавидела ли она своих родных или чувствовала себя среди них чужой. Как часто бывает у сильных мира сего, за некоторой комичностью представителей семейства Орсини скрывались бурные темные страсти. Виола спокойно рассказала мне об одном примечательном эпизоде, который очень любила их прислуга. Однажды ее отец вошел в какую-то комнату, куда обычно не заглядывал, и обнаружил там садовника, обхаживающего маркизу.