— Где он?

— Сегодня утром уехал в Милан. Он очень переживал.

Я вскочил."

"— Убью этого ублюдка!

Ее ладонь сжала мою руку с неожиданной силой.

— Я уже большая и могу сама себя защитить. — Виола потянула меня к себе, снова усадила на бревно. — И поверь мне, если я решу его убить, то сделаю это самостоятельно.

— Я не понимаю, как ты до этого докатилась, как ты вышла замуж за такую сволочь.

— Как я до этого докатилась?

Ее глаза испепеляли меня, как тогда, восемнадцать лет назад, когда я осмелился уйти, не оглянувшись. Причина наших постоянных распрей, возможно, была просто в ностальгии по прежнему праведному кипению чувств, по тем временам, когда рыцари были добрыми, а драконы злыми, любовь куртуазной и каждая битва — оправданной благородной целью.

— Я докатилась до этого, Мимо, точно так же, как ты, когда стал обслуживать банду подонков. Потому что нужно втыкать в землю саженцы и электрические столбы.

— Но ты могла бы уйти от него.

— Это так не работает.

Из сарая вышел Абзац, которого я теперь старательно называл Витторио. Он вздрогнул, увидев нас, как будто минуту поколебался, наконец сел рядом на бревно и стал смотреть в поля.

С тех пор как ушла Анна, он похудел. Густая, рано поседевшая борода контрастировала с залысинами.

— Хороший будет урожай, — заметил он, — благодаря воде из озера.

Виола обвела сады серьезным внимательным взглядом.

— Стефано дурак. Да, сегодня есть вода, а через год? Через десять лет?

— С Гамбале невозможно договориться, — сказал я, как настоящий житель нашей деревни, которым я стал. — Либо действовать силой, либо и дальше терять деревья.

— Всегда можно договориться. Откуда берется насилие?

— Мужское? Или вообще — насилие Человека с большой буквы?

— Нет никакого Человека с большой буквы.

И вы, мужчины, тоже просто люди, с маленькой буквы. Ну тогда скажи, вот мне интересно, почему вы так жестоки, так любите насилие, а? — Виола так смотрела на меня, словно и вправду ждала ответа. — Может, вас кто-то обидел, бросил? Но кто вас покинул? Мать? Если это так, то почему вы так жестоки с женщинами, со всеми на свете будущими матерями?

— А женщины что, не бывают жестоки? — прошептал Витторио.

— Конечно, мы жестоки. К себе, потому что нам не придет в голову нарочно причинять кому-то страдание.

Но ведь насилие, которым мы дышим и которое нас отравляет, должно как-то выплеснуться.

Возле мастерской послышался звук шин, потом два гудка. Витторио вскочил:

— Я посмотрю! — Он сорвался с места, как всегда делал раньше, когда наш с Виолой спор принимал слишком серьезный оборот.

Когда Витторио скрылся за углом сарая, она заговорила, не глядя на меня, устремив взгляд куда-то к горизонту:

— Слышал про маврикийского дронта?

— Нет.

— Он более известен как додо.