В том, в котором я остановился по совету купца, была круглосуточная охрана — крепкий и лохматый мужик с мутным взглядом и грязными лоскутами грубой ткани, свисавшими с узкого матерчатого пояса спереди и сзади, который сутками сидел или лежал на циновке под навесом слева от прохода и зорко следил за происходящим во дворе. Рано утром и вечером мужик косолапо перемещался к короткой центральной части дома, где жил с семьей хозяин и где его кормили. Вместо сторожевых собак были индюки, большая стая днем расхаживала по двору, а ночью сидела на жердях, прикрепленных к стене и ограде рядом с сортиром, расположенным справа от входа. Когда ночью кому-нибудь приспичивало, птицы будили всех. Сторож запомнил меня сразу, что не мудрено, а вот птицы просекли, что не уважаю их, поэтому встречали злобным бормотанием, доходя до истерики, если передразнивал, что делал частенько, чтобы повеселиться.

В левом и правом крыле были кельи с деревянными дверьми, которые поднимались с помощью веревок и днем служили навесом. Внутри два гамака с толстыми циновками вместо матрацев. Стоила такая келья один боб какао за ночь, а если снимаешь сразу на двадцать дней, то десять бобов. Я понятия не имел, как долго пробуду в Мичтлане, поэтому предпочел оптовый вариант. Келью выбрал в левом крыле, хотя из сортира — узкой каменной ямы, огороженной двумя каменными стенками полутораметровой высоты, одна из которых под косым углом прирастала к ограде, и защищенной от дождя навесом из пальмовых листьев — не сильно воняло. Гуав расстелил на моем гамаке шкуру ягуара. Как раз в это время мимо проходил хозяин — полноватый мужчина лет под тридцать с брезгливым выражением лица, которое я встречал у уроженцев этих краев только в двадцать первом веке в США. Он якобы прогуливался по своим делам, а на самом деле, как догадываюсь, любопытство обуяло. Увидев расстеленную на гамаке шкуру ягуара, остановился, как вкопанный, и челюсть отвисла. Я спросил жестами: что-то не так? Хозяин постоялого двора захлопнул рот, помотал головой из стороны в сторону и заспешил в обратную сторону. В следующие минут пять мимо моей келье по каким-то своим делам прошли по одному все члены его семьи: толстушка-жена, три дочери-толстушки и два сына-толстяка, младшему из которых было лет пять. Последний правилам приличия обучен был плохо, поэтому остановился возле входа в келью, посасывая темный, то ли загорелый, то ли грязный, указательный палец правой руки. Я угостил его куском ананаса, который как раз в то время очистил от жесткой кожуры, чтобы полакомиться. Отвык я от этого фрукта (или ягоды?) за время скитаний по Европе, Азии и Африке, как бы заново открывал его.