И если мы протянем канат между нашим прошлым и будущим и пойдем по нему, то непременно свалимся. У нас есть только сегодняшний день. И еще будущее. Что, в сущности, самое главное.

— Это не имеет никакого отношения к прошлому, Томми.

— Имеет. Ты сказала не далее как десять минут назад что-то про «маленький, жалкий счет воскресных ночей у его светлости».

— Ты неправильно истолковал мои опасения.

— Да что ты говоришь? — Он перегнулся через край кровати и подхватил свой халат, который упал на пол где-то среди ночи и лежал кучкой голубого кашемира. — Тебя больше сердит галстук на дверной ручке…

— Меня сердит то, на что намекает этот галстук.

— …или тот факт, что, по моему собственному крайне идиотскому признанию, это символ, которым я пользовался прежде?"

"— Я думаю, ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы не задавать подобных вопросов.

Он встал, влез в халат и около минуты собирал одежду, которую торопливо стаскивал с себя накануне вечером в половине двенадцатого.

— А еще я думаю, что в душе ты более честна с собой, чем в данный момент со мной.

— Это уже обвинение. Мне оно не нравится. Не нравится мне и сквозящий в нем оттенок эгоцентризма.

— Твоего или моего?

— Томми, ты знаешь, что я имею в виду.

Он пересек комнату и раздвинул шторы. Снаружи стоял блеклый день. Порывистый ветер гнал по небу с востока на запад тяжелые тучи; тонкая корочка мороза лежала подобно свежей глазури на лужайке и на розовых кустах, росших за домом. Один из соседских котов сидел на кирпичной стене, к нему тянулся тяжелый паслен. Он сгорбился, ситцевая шерсть струилась рябью, а морда казалась закрытой наглухо, демонстрируя уникальное кошачье свойство быть одновременно властным и недосягаемым.

Он повернулся от окна и обнаружил, что Хелен в зеркале наблюдает за ним. Он подошел и встал позади нее.

— Я мог бы довести себя до исступления мыслями о мужчинах, которые были твоими любовниками, — сказал он. — А затем, спасаясь от безумия, стал бы обвинять тебя, что ты использовала их в своих эгоистических целях, тешила свое эго, повышала самооценку. Но мое безумие все равно присутствовало бы там постоянно, независимо от силы моих обвинений. Я бы просто отводил его в другое русло, отрицал, сосредоточив все свое внимание — не говоря уже о силе моего праведного гнева — на тебе.

— Умно, — сказала она, пристально глядя на него.

— Что?

— Такой способ уклонения от главной темы.

— Какой?

— Что я не хочу быть.

— Моей женой.

— Нет. Маленькой птичкой лорда Ашертона. Новой крутой штучкой инспектора Линли. Поводом для подмигивания и ухмылок между тобой и Дейтоном, когда он накрывает тебе завтрак или приносит чай.

— Прекрасно. Понятно. Тогда выходи за меня замуж.