Уехало оно как-то совсем буднично и презрительно, даже без визга покрышек и бензинового облака.

Меф осознал, что стоит в центре, на неизвестной ему улице. Когда он называл ее водителю, то помнил название. Теперь же, когда проснулся, оно странным образом изгладилось. Зачем он вообще сюда приехал? Что тут забыл? Он сделал шагов тридцать вперед, перешел дорогу, постоял, рассеянно глядя на дома. Снова перешел улицу. Вернулся к тому месту, где высадил его водитель, и остановился у синей новой вывески.

«Большая Дмитровка», – прочитал Меф без малейшего внутреннего волнения.

Он остановился у строительных барьеров, сдвинутых на тротуар, но не разобранных и не вывезенных. На одном из них болтался дорожный знак, запрещающий движение. Похоже, недавно где-то поблизости шли строительные работы. На дороге явственно наблюдалась заплатка свежего асфальта, заходившая и на тротуар.

Меф сделал еще шагов двадцать. Оглянулся, будто кто-то шел следом. Никого не увидел. Вернулся. Что-то тревожило его, но он никак не мог понять что. Дома стояли перед ним расхлябанным солдатским строем. Так стоят старослужащие перед мелким начальством.

Один чуть выдвигался вперед, другой западал, третий пузатился декоративным балкончиком."

"Он ощутил, что что-то здесь не так. В строе домов ощущались натяжка и надувательство. Буслаева это тревожило. Он никак не мог разобраться, в чем дело. Потом все же понял. Один из домов, расположенный прямо напротив нового шлепка асфальта, существовал только в виде громадной брезентовой заплатки, на которой и был нарисован с геометрической точностью.

Буслаев приблизился с краю, где фикция дома была особенно очевидной и, отогнув брезент, заглянул.

Перед ним лежала темная, примерно метров трех в глубину, яма, окруженная с трех сторон глухими кирпичными стенами. Меф долго стоял, с недоумением разглядывая дыру на месте некогда существовавшего дома. В ней было что-то неправильное, сосуще-унылое, точно разбираешь вещи умершего человека.

Он еще раз оглянулся и, обнаружив, что его никто не видит, скользнул за брезент. За ним было еще темнее, чем снаружи. Ночь царствовала здесь без каких-либо ограничений. Свет фонарей сглатывался плотным брезентом, и только звезды рассеянно заглядывали в яму, омывая ее неровное, с укусами экскаваторного ковша дно.

Меф сел и, свесив ноги в яму, напряженно и болезненно задумался. Он ощущал себя совершенно разбитым, но не физически, а душевно. Точно его сердце засунули в мясорубку, перекрутили, наспех склеили, вновь вставили в грудь и требовательно приказали: «Стучи!»

При всей болезненности ощущение было приятным. Раньше Меф вообще не подозревал, что у него есть сердце. Не как мышечный орган, который, сжимаясь и разжимаясь, гоняет кровь, а как нечто большее.