Из неширокого отверстия тонкой струйкой сбегал ручеек, пахнущий не столько канализацией, сколько вообще гнилью и сыростью. Решетка казалась прочно сидящей, однако гвоздодеру поддалась легко. Лишь обиженно чавкнула что-то недовольное.

– Ты, крупный! Придержи ее! Выше поднимай! – распорядилась Варвара.

После краткого сопоставления своих размеров с размерами Корнелия, Эссиорх убедился, что «крупный» относилось всё-таки к нему и без желания взялся за скользкую решетку. Она была не просто грязной, но и покрытой чем-то невообразимо-жутким и тинистым, что в отрицательной иерархии шло, должно быть, сразу после грязи.

Варвара заметила это и усмехнулась. Она специально не предупредила Корнелия и Эссиорха, чтобы они оделись во что-нибудь подходящее. Тест на глупость лучше всего принимать экспромтом, без объявления тестовых вопросов. Держась одной рукой за край заныра, Варвара наклонилась, подхватила Добряка за ошейник и, покраснев от натуги всем лицом и даже шеей, сильно потянула вверх.

– Шевелись! – велела она."

"Добряк быстро заработал лапами и, проскальзывая, кое-как заполз наверх по наклонной стене. Дождавшись, пока он скроется в дыре, Варвара последовала за ним.

Вторым полез Корнелий. Эссиорху пришлось протискиваться третьим.

Отверстие было узким. Хранитель полз на четвереньках, видя перед собой лишь мало вдохновлявшие его подошвы Корнелия. По трубе журчал ручеек. Ниже колен ноги были уже мокрыми и грязными. Где-то впереди Варвара включила фонарь, но Эссиорх видел лишь те слабые отблески, которые пропускали к нему ноги и спина Корнелия.

– И скоро? – жалобно спросил Корнелий.

– Что, устал, салага? Метров тридцать еще! – донесся откуда-то спереди голос Варвары.

 – Потом можно будет выпрямиться.

Так и случилось. Вскоре несколько каналов, пробивавшихся сквозь камень набережной, сошлись в один, довольно широкий. Даже высокий Эссиорх мог идти здесь не пригибаясь. Варвара остановилась. Луч ее фонаря скользил по красному кирпичу. Выложенный по кругу, он удерживал тоннель от обрушения. Кирпичи лежали непривычно – через ряд торцевой частью. В почерке подземного каменщика ощущалась профессиональная стремительность. Раствор почти нигде не выкрошился.

Корнелий смотрел на кладку и, пожалуй, впервые в жизни понимал, что такое красота хорошо сделанной работы.

Даже если эту работу никто не видит. Даже если это просто подземный, всеми забытый ход. Постареть мог камень, но не труд.

Древняя кладка настроила Корнелия на романтический лад. Он заявил, что, возможно, здесь ходил еще Иван Грозный, держа в желтой руке дрожащую свечу.

– Ага! Счас! Дай, думает, по водостоку каракатицей пролезу и в речке искупаюсь! – ляпнула Варвара.

Ей явно нравилось разрушать иллюзии и казаться хуже, чем она есть.