Но напряжение никуда не уходило, он просто продолжал лежать с закрытыми глазами, и только."

"— Когда я была маленькой и узнала, что папа мне не родной, то сразу не могла принять эту новость, — тяжело было решиться говорить откровенно, особенно с ним, но я сделала этот шаг осознанно, чтобы таким образом отблагодарить за то, что он был откровенен и честен со мной. — И хотя никто меня не обижал и не говорил о том, что я лишняя, а моя сестра была из рода Бурых, я не могла спать, постоянно думая о том, что было бы, если бы меня нашел родной отец. Если бы увидел меня.

Смог бы он меня полюбить и принять так, как полюбил и принял наш папа? Те ночи казались мне бесконечными и ранящими. Луна чувствовала всё, что творилось внутри меня, и каждую ночь приходила, чтобы просто быть рядом. А еще она пела колыбельную, от которой я успокаивалась и засыпала, видя во снах только маленького упрямого белого мишку, что не давал спать своим родителям…

Карат молчал, а я, поборов свое смущение и стыд, запела эту самую колыбельную. Для него.

Я пела тихо и сначала сбивчиво, поскольку слышала, КАК умеет петь сам Карат, и понимала, что до его уровня просто нереально добраться, но, почувствовав отклик его тела, воспрянула духом и больше не боялась, что ему может не понравиться.

Было что-то волшебное и трепетное в том, как под моей ладонью его тело постепенно расслаблялось. Очень медленно и почти робко.

Мышца за мышцей, которые хотелось гладить и массировать, чтобы только Карат смог выдохнуть протяжно и облегченно, погружаясь в спасительный и такой необходимый сейчас сон.

Я пела приглушенно и старалась навеять сон, обнимая его руками и прижимаясь щекой к горячей спине мужчины, осознавая, насколько мне уютно рядом с ним, уже не вздрагивая и не стремясь убежать, когда его ладонь накрыла мою, чуть сжимая.

Я бы хотела, чтобы эта ночь не заканчивалась и он просто лежал рядом со мной, дыша глубоко и ровно, опьяняя ароматом своего красивого большого тела и порождая в душе то, что я не испытывала еще никогда до этого.

Это не было похоже на покой и умиротворение, что обволакивало каждый раз, когда Свирепый или папа были рядом.

Это было что-то глубже, трепетнее, горячее.

Такое хрупкое и невесомое, что дать определение этому чувству я не могла. Только пела снова и снова незамысловатую милую колыбельную о полярном медвежонке, начиная заново, когда допевала последний куплет.

Я была готова делать это до самого утра, даже если охрипну и потеряю голос.

Я не верила в то, что у меня получится, но, когда ладонь Карата, удерживающая мою руку, вдруг ослабла и слегка сползла, я широко улыбнулась, касаясь губами его кожи.