Кабы знать…

* * *Девушка с ребёнком, что стояла передо мной и тётей Пашей, казалась измученной донельзя, с тёмными кругами под глазами и иссушенной серой кожей, похожей на старый пергамент. Она крепче прижала к себе девочку и переспросила:

— Мне надо Павлину Никитичну, маму Гриши. Она здесь живёт?

Её взгляд тревожно ожидал ответа, и тётя Паша с трудом разомкнула губы:

— Убили Гришу в самом конце войны. В Будапеште. В мае похоронку получили, уже после войны.

Девушка поставила чемоданчик на землю:

— Знаю. Но Гриша наказал мне к вам добираться.

Малышка на её руках встрепенулась и захныкала, но не заревела, а спрятала голову на плечо матери и с испугом поглядывала на нас с тётей Пашей.

— Ты кто? — хрипло, как каркнула, спросила тётя Паша.

Она в упор посмотрела на девушку, и я увидала, как на её шее напряглись жилы. Девушка покачнулась:

— Я Дуня, Гришина жена. — Она пальцами откинула волосёнки с лица девочки. — А Наташа его дочка.

Несколько мгновений тётя Паша стояла, открывая и закрывая рот, словно огромная рыбина, выброшенная штормом на берег. Я испугалась, что она сейчас упадёт, и на всякий случай подвинулась поближе. Тёмное, выдубленное горем лицо тёти Паши порозовело. На негнущихся ногах она сделала шаг вперёд, но вдруг охнула и осела на землю:

— Доченьки! Доченьки мои дорогие! Не забыл про мать непутёвый, послал спасение!

* * *От усталости Дуня не различала вкус еды. В распахнутую дверь комнаты, где жила Павлина Никитична, то и дело заглядывали соседи и несли, несли всякую еду. Для Наташки кто-то из женщин пожертвовал стакан молока, рядом появились два вареных яичка и несколько золотистых блинов, свёрнутых конвертиком. Какая-то женщина в пёстром халате спросила:

— А не выпить ли нам, бабоньки, за прибавление жильцов? А то у меня чекушка припрятана.

— У тебя одни чекушки на уме, — укоротила её другая соседка, — дай человеку опомниться с дороги. Видишь, она едва на ногах стоит. Видать издалека добиралась.

Дуня согласно кивнула головой:

— Из Германии, из лагеря для перемещённых лиц.

Лица соседок мелькали перед глазами цветовыми пятнами, а их голоса сливались в однообразный монотонный гул. В лагере она привыкла уходить в себя и не обращать внимание на посторонний шум, здесь же хотелось ответить, поблагодарить, но силы, которые её держали всю дорогу, куда-то испарились, превратив тело в безвольную тряпку. Сытая Наташка сидела на руках у бабушки, трепала её за волосы и довольно улыбалась."

"— Поешь, Дунюшка, поешь горяченького. Намаялась в дороге, — то и дело повторяла Павлина Никитична, пододвигая то одну, то другую тарелку. Напротив стола на стене висела фотография, с которой на Дуню упрямо и весело смотрел её Гриша.