Моя хорошая…

— Расскажи, за что ты меня ненавидишь, — позвал, когда она без сил рухнула мне на грудь и лежала, содрогаясь в последних спазмах своей истерики.

— Просто ненавижу, и все…, - тоскливо выдохнула. — Ты ведь поверил про меня… Поэтому все это…

Я погладил её спинку, с удовольствием очерчивая цепочку выступающих позвонков. Пересчитал их все, от самого верхнего, под разметавшимися волосами, до последнего, в укромной ложбинке между аккуратных ягодиц.

Дождался, пока она вяло потребовала:

— Убери руки. Я тебя ненавижу.

Улыбнулся довольно, чувствуя, как саднит разбитая её кулаком губа, до которой ей всё-таки удалось один раз дотянуться.

Надо же, такая худая и немощная с виду, а рука тяжёленькая. И била меня вон как решительно. Хотя, она же балерина, значит сильная.

С удовольствием очертил рельеф её тонкого плеча, и погладил спутанные волосы.

— Я тебя ненавижу, Платон, — заезженной пластинкой повторила Павла, кажется начиная засыпать.

— Не спи, — ответил. Потянул ее вялое, обмякшее тело и уложил на себя сверху.

Усмехнулся, чувствуя, как растёт напряжение в паху — оказывается это очень возбуждает, подраться в постели с голой женщиной.

— Павла, открывай глаза и рассказывай все, что обо мне думаешь. И что чувствуешь.

Она повозилась, явно передумав спать, но зато обнаружив, что в бедро ей упирается мое откровенное возбуждение.

— Ты не обнаглел, а? Платон, ты чем там в меня тыкаешься? — она подняла голову с моей груди и сердито засверкала глазами.

Ну слава, слава Айболиту. Слава добрым докторам — ожила, моя страдалица.

— Тыкаюсь? — я приподнял брови, любуясь ее возмущенным, с горящими глазами лицом. — Я поговорить с тобой хочу. А потом да, потыкаться. Как следует и много раз. Па-авла…

Стиснул ладонями упругую попку, и с удовольствием втянул запах ее разгоряченной кожи — до чего же вкусно!

— А в офис тебе не надо? Вроде бы у тебя бизнес какой-то имеется? А то, знаешь, лежать и желать — на этом далеко не уедешь. — протянула ехидина, ерзая на мне, чтобы отодвинуться от моей эрекции, все настойчивей напоминающей о себе.

— Па-авла, не шевелись, не то разговоры придется отложить, и я буду не лежать и желать, а желать и иметь…

— Да пошел ты, озабоченный! — попыталась скатиться с меня.

Поймал ее. Перевернулся, навалившись сверху, вдавил ее брыкающуюся тушку в матрас, и шепнул в губы:

— Нет!

— Что нет?

— Не поверил я твоей матери. И мысли не возникло, что в ее словах хоть что-то правда.

Павла замерла, даже дышать перестала. Уставилась на меня круглыми изумленными глазами. Потом облизнула кончиком языка губы и открыла рот, чтобы что-то спросить…

Только поздно — у меня от движения ее розового юркого язычка просто слетел предохранитель.