И прежде чем ты спросишь, он не рассказывал мне о твоем нападении, об этом я тоже узнал сам. Видимо, Кристоферу нравится рассказывать истории о женщинах, которыми он пользуется.

Дэниел избил Кристофера и, вероятно, угрожал ему, поэтому он и отказался от дела об опеке. Должно быть, это произошло в ту ночь, когда он вернулся весь в крови и с дьявольским выражением на лице.

Меня накрывают эмоции, и я хватаюсь за стул, сохраняя равновесие.

Мудак.

Как он посмел сделать все это для меня, а потом бросить?

Как он, блядь, посмел?

В моей голове четко вырисовывается план действий, который я должна предпринять.

— Зак?

— Да.

— У тебя ведь есть частный самолет, да?

— Есть.

— Пожалуйста, позволь мне воспользоваться им, чтобы я могла дождаться его в Нью-Йорке с кувалдой.

— Я не позволю тебе причинить вред моему брату.

— Это фигура речи. На самом деле я не собираюсь этого делать.

Он сужает глаза.

— Ладно.

Я уже планирую собираться, когда его телефон вибрирует.

Он отвечает:

— Стерлинг.

Он немного слушает, затем вешает трубку.

Выражение лица Зака не меняется, когда он разбивает мой мир вдребезги.

— На Дэниела напали с ножом.

***

Мое сердце застряло в горле с тех пор, как Зак сообщил мне новость о том, что Дэниел ранен.

В том смысле, Дэниел ранен.

В том смысле, что он истекал кровью на улице.

Единственная причина, по которой я сохраняла спокойствие во время поездки в больницу, это врожденная потребность верить, что все не так плохо, как я думаю.

С ним все будет хорошо.

Он должен быть в порядке.

Иначе…

Я качаю головой, мои пальцы душат друг друга. Зак остается совершенно отрешенным, печатая на планшете и отвечая на электронные письма, будто его младший брат не может быть мертв, пока мы разговариваем.

Возможно, это его состояние, но потребность ударить его в грудь и попросить что-то сделать пробирается под кожу, как лесной пожар.

Когда в поле зрения появляется больница, я практически выпрыгиваю из машины, прежде чем она успевает остановиться. Мой голос на удивление спокоен, когда я узнаю у медсестры о Дэниеле. Она спрашивает меня, являюсь ли я членом семьи, и мне хочется ее придушить.

Может, я и не семья Дэниела, но он мой. Он сделал для меня столько всего, чего не сделала моя семья. Он сделал то, чего никто не делал.

Например, заставлял меня чувствовать себя живой.

Желанной.

Защищенной.

— Я его брат, — говорит Зак, останавливаясь рядом со мной. — Она его… вторая половинка.

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, но он, кажется, больше заинтересован своим телефоном, что бы он там ни делал.

Как только медсестра направляет меня в палату Дэниела, я бегу туда, а затем мой ритм переходит на шаг.

Всю свою жизнь я теряла людей, потому что они пытались защитить меня.

Папа утонул, потому что пытался спасти меня.