Мне так больно, что я не могу сдвинуться ни на сантиметр.

Он, должно быть, вымыл меня, потому что между бедер ничего нет. Даже моя собственная липкость. Он также прикрыл меня, что является добрым жестом, которого я никак не ожидала от него. Он выглядел как мужчина типа: трахнуть, а потом бросить.

Или, может, я слишком много об этом думаю.

Я осторожно надеваю свое разорванное платье, морщась каждые несколько секунд от боли в сердцевине. Требуется некоторое время, чтобы справиться с испорченным платьем.

Грубый незнакомец, должно быть, порвал его, когда снимал.

Это не просто небольшая прореха. На боку длинная дырка, доходящая до бедра. Я не могу выйти на улицу в таком виде."

"Поэтому я хватаю его пиджак и надеваю его. Он проглатывает меня и платье, но это лучше, чем ничего. Его запах заполняет ноздри, и я стараюсь не думать об этом или о том, что произошло несколько часов назад.

Это только все усложнит.

А я не нуждаюсь в сложностях.

— Уверена, что у тебя их предостаточно, так что ты не станешь возражать, если я возьму пиджак, — шепчу я. — Если ты против, то не надо было рвать мое единственное красное платье.

Он даже не двигается, и не знаю, почему я разочарована. Я не должна.

Я подсознательно тянусь к нему — или моя рука. Просто хочется хоть раз коснуться его волос, проверить, такие ли они мягкие, как кажутся на вид.

Он отодвигается, и я быстро убираю руку.

О чем, черт возьми, я думала?

Я не могу прикоснуться к нему. Я должна полностью стереть его из воспоминаний.

Не только ради моего блага, но и для его.

Если моя семья узнает о том, что мы сделали, они убьют его. Без каких-либо вопросов.

Вот почему я оставалась девственницей до двадцати лет.

Но теперь уже нет.

И скоро я буду свободна.

— Спасибо, что вычеркнул это из моего списка, — пробормотала я. — Надеюсь, мы никогда больше не встретимся.

И с этим, я хватаю свои каблуки и молча выхожу из номера.

Глава 3

Нокс

Серые тени подкрадываются ко мне.

Их призрачные руки тянутся к моей шее и затягивают петлю. Моя трахея дергается и разрывается на куски, когда искаженный голос шепчет.

— Посмотри на меня.

Пальцы сгибаются, но я не тянусь к рукам, которые крадут у меня воздух. Если я прикоснусь к ним, они заставят мои глаза открыться, они заставят меня увидеть.

— Малыш, мальчик... — голос теперь менее искажен, медовый, почти нараспев. — Дай мне взглянуть в эти глаза...

Черт, нет.

Нет.

Если я не посмотрю, я буду в безопасности. Если я не посмотрю, я не буду знать, что произойдет, и все закончится быстрее.

Или это то, во что я верю, когда призрачные грубые пальцы сжимают мою шею и разбивают единственное, что дает мне воздух.

— Если ты не станешь смотреть, будет еще больнее.

Голос все еще медовый, прохладный, почти успокаивающий, и я бы поверил, если бы не знал, что скрывается за этим.

— Нет..