И, сняв перчатки, она отстегнула с шеи золотой крестик, с которым никогда не расставалась, дала его матери и протянула над ним чуть дрожащую руку:

— Клянусь вам, матушка! Я никогда никому об этом не расскажу!

Успокоенная, Лаура поцеловала дочку, а потом развязала мешочек, который передала ей Мария-Терезия. В нем оказался великолепный розовый бриллиант, оправленный в кольцо, и несколько слов, написанных ее рукой: «Для Элизабет, когда ей исполнится двадцать лет, чтобы она никогда не забывала так любящую ее крестную. Бог даст, в этом возрасте она уже будет достаточно сильной, чтобы принять истину…»

— О! — восхитилась девочка. — Какой красивый!

— Это предназначено тебе, когда подрастешь, — сказала Лаура, завязав тесемки мешочка и быстро опустив его в карман.

На время в экипаже повисла тишина: каждая погрузилась в свои думы. Но Элизабет не умела пока еще проводить много времени в раздумьях, и вскоре она зашептала:

— А вы видели, матушка, как красива крестная? Как будто бы в ней… какой-то свет! Она похожа на фею из сказок господина Перро. Когда она опять набросила вуаль, мне показалось, что скрылось солнце…

Лаура лишь ласково улыбнулась ей. Как рассказать, что люди этой страны, где нашла она убежище, называли безымянную, но лучезарную принцессу «графиней Тьмы»?

Эпилог. 1822 год

ПРОЩАЙ, ЛАУРА

«Когда вы получите это письмо, меня уже не будет. Смерть близка.

Я чувствую ее приближение и скоро отправлюсь к моим старым друзьям, моим незабвенным товарищам по оружию: Кортею, Дево и другим, погибшим, подобно рыцарям без доспехов, с непоколебимой роялистской верой. Эту веру сам я предал, согласившись принять от Людовика XVIII звание бригадного генерала и должность губернатора Орильяка, хоть она и не стала мне интересной. Из-за убийства герцога Энгиенского я так и не смог отыскать моего потерянного короля и дал себя увлечь призрачным почестям, что жалуют с усмешкой и принимают с тяжелым сердцем, и все это в угоду Мишель. За свое предательство я теперь расплачиваюсь, как и за другой безумный поступок — женитьбу на женщине, не способной жить вдали от огней Парижа… Я приближаюсь к Мари с ее бесконечной любовью, которую не заслужил, ведь тогда уже я любил вас… Меня все еще терзает мысль о жертве, принесенной ею, но скоро я смогу молить ее о прощении, надеясь, что ангел, которым она стала, будет ко мне милосерден…"

"Но, если быть откровенным, скажу вам следующее: как хотел бы я вместо этого воссоединиться с вами! Вы даже и не представляете, как сильно я любил вас и как все еще люблю. Вы никогда не бывали в моем Шадье, словно созданном для счастья, находящемся вне времени, вне мирских тревог.