– Спасибо, – прошептала Лена, – так пройдет, если б нога сломалась, я бы не могла стоять, значит, это простой ушиб, нет необходимости из-за ерунды волноваться. Ой! Ай! Ой!

– Неужели вы собираетесь работать в таком состоянии? – покачал я головой.

Лена сжалась в комок."

"– Фу, плохо-то как! Сейчас схожу кофе выпью, у меня обеденный перерыв уже начался, а потом назад. Ой, мама, наступать больно!

– Езжайте домой!

– Нельзя, – шмыгнула носом Лена, – сделайте одолжение, проводите меня до кафешки, она тут в двух шагах.

– Конечно, конечно, – засуетился я, – пойдем тихонечко.

Нет ли у вас другой обуви? Думается, каблуки в сложившейся ситуации неуместны.

– Вяземский требует, чтобы я носила обувь на шпильках.

– Право слово, это бессердечно, – возмутился я, – целый день невозможно бегать на таких каблуках.

– Ерунда, – прошептала Лена, мужественно борясь с болью в коленке, – вот с духами хуже. Андрей Михайлович велел всем пользоваться только одной маркой, называется «Чертово колесо». Меня от запаха тошнит, а куда деваться? Хозяин – барин, не послушаюсь – выгонит.

– Да он сатрап, – пришел я в негодование, – ладно каблуки, хоть как-то данное требование объяснить можно, секретарь – лицо фирмы. Но запах! Если честно, у меня от него голова заболела. Уходите от Вяземского! Вы молоды, найдете другое место!

Лена стиснула мою руку.

– Не могу.

– Но почему?

– Он мой папа.

Я чуть не уронил слабо державшуюся на ногах спутницу.

– Вяземский ваш отец?

– Да, – опустила голову Лена.

– С ума сойти! Он же с вами по-хамски обращается!

И тут Лена тихо заплакала и невразумительно залепетала:

– Зоя… его… а он… Игорь… никогда… не верит… мама… Вера…

Плач перешел в рыдания, затем в истерический смех.

В этот момент мы уже находились на улице, и прохожие начали с интересом рассматривать Лену. Народ у нас активный, чрезмерно общительный, любящий разводить чужую беду руками. Не успел я сообразить, что следует делать, как подлетела бойкая старушонка и заголосила:

– Не плачь, девонька, козел он. Ишь, старый кобель, на молоденьких потянуло! Развратник!

Я хорошо воспитанный человек, никогда не употребляющий ненормативной лексики, но сейчас отчего-то потерял самообладание, повернулся к пышущей благородным гневом бабке и сказал:

– Сделайте одолжение, идите в задницу.

Старуха остановилась, словно налетев на забор, потом, просюсюкав:

– Ладно, ладно, сыночек, не злись, – испарилась без следа.

Хотелось поразмышлять над тем, почему грубое слово моментально превратило злобную гримасу ведьмы в ласковую улыбку, но мне требовалось решить другую проблему.