Первая, «народница», не имела возможности просиживать со своими коллегами в культовом здании напротив «Детского мира»[5], вторая, профессиональная актриса, проводила там сутки напролет, рассуждая о своем месте в искусстве. Ей-богу, это было несправедливо и порождало массу эмоций: зависть, злость, обиду и ревность у одних, снобизм, наглость, нахальство и беспардонность у других. Впрочем, иногда кое-кто менялся ролями. Я очень хорошо был знаком с положением вещей, потому что жил около Николетты. Стоило послушать, с каким презрением, наморщив хорошенький носик, маменька цедила сквозь фарфоровые зубки:

– Право, не стоит делать из великого искусства проходной двор. Если Нюра швея, ее дело орудовать иголкой, а не пытаться изображать из себя Сару Бернар.

Николетта никогда не исполняла главные роли, она была актрисой так называемого второго плана, а они более нетерпимы к себе подобным, чем те, кто взобрался на вершину. Это как на шоссе: пафосный внедорожник спокойно пропустит вас при повороте, а побитая «шестерка» времен «Очакова и покоренья Крыма» ни за что не уступит своих позиций. Но ведь таких, как Николетта, на государственных сценах было подавляющее большинство. Зная закулисные интриги и некие болевые точки актрис самодеятельности, я очень хорошо понимал, как следует построить беседу с Любой.

Нора оказалась права, никто не собирался чинить мне на территории дома отдыха никаких препятствий.

Лишь охранник у ворот вяло спросил:

– Вы куда?

– В гости, – спокойно ответил я, – к Любови Работкиной.

– Машину на площадке оставьте, – по-прежнему равнодушно сказал секьюрити.

– Непременно, – пообещал я. – Подскажите, где третий корпус?

– По дорожке, в конец, – махнул рукой мужик и потерял ко мне всякий интерес.

Я поставил машину впритык к забору и медленно пошел по выщербленным камушкам, вдыхая терпкий аромат опавших листьев.

Дом отдыха находится в десяти минутах езды от Московской кольцевой дороги, но воздух тут совершенно не похож на столичный. А еще над голыми березами видно небо, которое совершенно не замечают бегущие с опущенными головами жители безобразно огромного мегаполиса, и вокруг стоит замечательная тишина…

– А он тогда ей заявил, – пронзил воздух чей-то резкий, словно звук пилы-болгарки, голос, – можешь катиться прочь! Вон! Нет, только представьте! Она столько лет с ним прожила, и что? И что?

– Кхм, кхм, – прозвучало в ответ.

– Вот, – подхватила «пила», – и я о том же! Мерзавец!

Я вздрогнул и тут же понял, откуда исходит пронзительный звук: стою около небольшого домика, на углу которого черной краской косо намалевана цифра «3», одно из окон распахнуто, внутри здания самозабвенно сплетничают невидимые мне дамы.