Выбегаю и шурую к воротам во двор жилкомплекса. Понимаю, что выгляжу странно. Побитый, растрёпанный, воняю как псина подзаборная, рожа перекошена. Люди оглядываются.

Ну как есть, блядь. Зато картинка реальная — не смазанная. Отражение моей настоящей жизни.

Псевдожизни.

Квазисуществования.

Нелюбимая семья, нелюбимая работа, нелюбимая жена.

Годами задыхаюсь. Всем должен, всем чего-то обязан.

С хуя ли, а?

Как я попал в этот стеклянный кокон без воздуха? Где выход из лабиринта?

Я знаю где. Вчера я видел, как зажёгся маяк. Яркой вспышкой ослепило.

Дочь.

Туда пойду. На свет.

К ней.

Всё это дерьмо в моей жизни пора сливать в сортир.

* Ярослав Нажинский - главный герой романа ""Непреднамеренное отцовство"" (в профиле)

24

Семён

Наши дни…

— Неужели ты очнулся, брат? — Вера смотрит хмуро. — Я думала, что всё. Пиздец тебе. Сколько не стучала — без толку. А тут появилась твоя училка и пожалуйста — разморозился.

Я вздыхаю и ерошу пальцами волосы. Хочется сжать башку, пока она сама не лопнула. По швам уже две недели трещит от мыслей.

Что делать?

Что мне, блядь, делать?

За Настю в груди горело перед операцией — чудом не выжгло.

Слава Богу, перенесла нормально.

Себя вспомнил. Как страшно было. А рядом только Вера. Мать тоже была, но она то с книгой сидела, то бесконечно отходила куда-то. А Вера рядом была.

Хромым сморчком называла, но при этом книжки читала, танк мой любимый втихаря из дома притащила, пока я после операции на растяжке лежал.

Хорошо, что сейчас медицина вперёд шагнула, и Насте не придётся несколько недель в постели провести.

— Вера, я не просто Василину встретил, — поднимаю голову, когда сестра ставит передо мной кофе, а сама прислоняется к столу бедром, смотрит на меня, постукивая ногтем по стеклу стакана с водой, что держит в руках.

— Она тогда беременной сбежала. Дочка у меня, Вер, Настенька.

Сестра смотрит на меня, как на сумасшедшего, не моргая.

— Повтори, — сводит брови. Сомневается в моей адекватности?

— Дочь у Адамовны моей. Пять лет. Настя. Моя она, племянница твоя, — в груди щекотно становится. Вера молчит, а из меня как потоком слова идут. — Красивая такая! Косички эти, Вер… Только ножка у неё больная, та же фигня, что и у меня. Но прооперировали три дня назад. Успешно. Всё хорошо будет… Но я, знаешь, под операционной там, думал, с ума сойду от страха… Эй!

Вскрикнуть приходится и даже подскочить, когда в лицо мне плещет холодная вода.

Стекает по шее, намочив рубашку.

— Ты нормальная, блин?! Вера!

— Какое сегодня число, придурок? — сестра поднимает бровь.

— Двадцать восьмое! Ты чего творишь?!

— Посмотри на меня, — требует.

Зараза подходит и, встав на носочки, хватает меня за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза.

— Трезвый. Чистый. То есть, ты сейчас серьёзно?

— А ты думала, брежу? — злюсь на неё.