Не могу удержаться, выше подтягиваю и целую. Сначала просто языком по губам прохожусь, а потом глубже толкаюсь. Вспоминаю как внизу ее ласкал, сразу от головы к члену откатывает, ширинка натягивается, чуть не лопается, ну какая же девочка мне досталась оху…нная…

Меня штормит, затягивает в поцелуй, а она не шелохнется. Отодвигаюсь, беру ее руки и закидываю себе за шею, а потом снова губы ртом ласкаю. И про другие думаю, они тоже у нее быстро кровью наливаются, и такие сладкие становятся, что я даже запах их слышу. В голове начинает шуметь, перед глазами все мутнеет.

Стону и подминаю ее под себя. А она упирается, сучка малая, я платье задираю и в бедро пальцами впиваюсь. Зубки сцепила и язык выталкивает, мне даже смешно делается. Играет со мной, маленькая совсем…

— Ника, — придавливаю к спинке и шепчу на ушко, обхватываю мочку губами и прохожусь языком, — я же тебя сейчас тут трахну прямо на трассе. Что ты делаешь?

Напрягается подо мной, и я понимаю, что это не игра. В грудь упираются ладони — кисти узкие, пальчики длинные. Хочу, чтобы она не упиралась в меня ими, а гладила. Или лучше себя, сминала свою ох…ительную грудь, сидя на мне.

Теперь я точно знаю, как трахну ее вечером, снизу.

— Ника!

— Тимур, — поднимает на меня свои большие глаза, темные и блестящие. Черный шоколад. Или маслины. — Кто такая Доминика?‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

* * *Я молчу и смотрю перед собой, уперевшись руками в руль. Мне нечего ответить. Я мог бы сказать, что это маленькая девочка, которую я впервые увидел на сцене актового зала детского дома. Которая смогла каким-то образом пробраться внутрь меня.

И которая умудрилась придать моей жизни смысл, потому что я оказался ей нужен.

Девочка, которая писала мне письма и признавалась в любви. Я не верю в любовь, я слишком циничен, но Доминике нельзя было не верить. Мне запретили видеться с ней, но я мог приходить и смотреть, как она живет без меня — играет, бегает, смеется. Прятаться, чтобы она не видела, и смотреть."

"Я мог рассказать, как несколько лет боролся за право опеки. Как хотел забрать ее из детдома, потому что видел, как она беззащитна и неприспособлена для детдомовской жизни.

И что мне ее так и не отдали.

Я много чего мог бы рассказать громко и пафосно, если бы не было того дня, когда я возненавидел себя. Когда поклялся, что больше не подойду к этой девочке ближе чем на несколько метров. Дня, после которого я долго не мог отмыться, потому что чувствовал себя грязным извращенцем с потными руками.

Ей еще не было пятнадцати. Я приехал в детдом к Борисовне, привез одежду, которую купил детям — всю из бутиков, потому что Борисовна запретила одевать одну Доминику.