– Зато ты здоровый, – съязвил лейтенант из комендантской службы. – Сдать оружие!

– Вот так я здесь и оказался, – сказал командир танковой роты Федор Ютов.

– Чего ж они без разбора людей хватают? – возмущался Петр Кузовлев.

– Сам виноват. Надо было снарядами разжиться и не гнать машины в тыл. Хоть как-то стрелять мы могли, да еще пулеметов штук шесть имелось.

Позже к нашей тройке присоединился молодой боец Оськин Зиновий. В камеру он угодил по глупости. Какой-то сержант взял его в самоволку, обещая, что там они хорошо выпьют, найдут женщин. Зиновий отказать сержанту не посмел, но обернулось все трагично.

Самогона они достали (выменяли на краденое мыло и белье), но когда стали приставать к женщинам, те подняли шум. Не слишком удачное время выбрали самовольщики – шло Сталинградское сражение, везде было много патрулей. Пьяный сержант открыл огонь из пистолета по ногам патрульных и был застрелен на месте. Зиновия Оськина избили и арестовали.

– Что теперь будет? – без конца повторял он. – Дурак я, дурак!

– Трибунал и шлепнут в назидание другим, – отвечал связист Кузовлев.

– Я следователю покаялся, просил дать возможность искупить вину.

– Кому ты на хрен нужен! Военного опыта нет, только воровать научился.

Меня несколько раз вызывали на допрос, уточняли детали. Поступила характеристика из штаба полка. Оказывается, Козырев успел подписать приказ о моем назначении на должность комбата и характеризовал меня как инициативного и смелого командира. Возможно, это спасло меня от расстрела. В то тяжелое время с нарушителями приказа Сталина № 0227 «Ни шагу назад» не церемонились. Тем более обстановка под Сталинградом оставалась сложной.

Возможно, сыграли роль мои три ранения, награды и тот факт, что попытка деблокировать окруженную армию Паулюса была отбита. Армейская группа Гота понесла большие потери и отступила. На одном из последних допросов мне приказали снять награды и капитанские «шпалы».

– Хватит, покрасовался, – сказал политработник в звании полкового комиссара. – Завтра состоится заседание военно-полевого суда.

– Нашивки о ранениях срезать?

– Можешь оставить. Глядишь, разжалобишь председателя суда.

Я рванул одну из нашивок, но меня остановил майор-особист:

– Не торопись, Гладков. Это не награды, а свидетельство, как ты воевал.

Полковой комиссар (высокое звание!) носил на груди три ордена, однако не имел нашивок о ранении. Он саркастически усмехнулся:

– Отважно воевал… и драпал, как заяц.

– Мне можно продолжать, товарищ комиссар? – сухо обронил особист, и при этих словах у него дернулась щека, пересеченная шрамом.

– Заканчивайте побыстрее волынку, – оставил за собой последнее слово политработник. – Слишком много таких героев в подвале скопилось.