– Ты знаешь, что ей только исполнилось восемнадцать?

– Уголовный кодекс позволяет, – он усмехнулся, не напоминать же женщине, во сколько лет она попрала закон и нравственные устои.

– Да мне как-то насрано на закон, я не прокурор. Ты бы о девочке подумал, свалишь через месяц, а ей здесь жить.

– Я ей мешаю здесь жить?"

"– Слушай, она девчонка совсем, а о ней только ленивый не говорит как о подстилке Файзулина-младшего. Думаешь, это нормально? Ты уедешь, кто за неё заступится? Сейчас местные кобели сидят по углам, не успеешь улететь, вылезет шакальё, пойдут проторенной дорожкой.

– Не пойдут.

– Самое смешное, что ты сам в это веришь.

– К тебе не пошли, а тоже… – он не договорил, какими эпитетами мать Юнусовых удостаивала Иванушкину в нежные пятнадцать лет. Незаслуженно охаживала, со всей злостью, на которую была способна, и как вторили ей кумушки – соседки, разнося слухи по округе, как сошедшие с ума сороки.

– Много ты знаешь, – Натка махнула в раздражении рукой. – Юнусов всегда рядом был, а потом я в город переехала, здесь всем плевать, а Эле ещё жить в Поповке, в медицинском общагу закрыли.

– Отлично, – Дамир скрипнул зубами, умела Иванушкина пройтись катком по живому.

– Я тебя услышал, иди.

– Пошла, – усмехнулась Натка, недовольно поджав губы, и выпрыгнула из машины, напоследок от души хлопнув дверью.

Права была Иванушкина, тысячу раз права. Мир вокруг стремительно менялся, несясь, порой казалось, под откос. Устои, нравственность, мораль, ориентиры, даже сексуальная ориентация – всё летело в никуда, переворачивалось с ног на голову, а лицемерие оставалось вековой давности, как и злобливость в односельчанах.

С чем столкнётся Эля, когда Дамир улетит? С тотальным осуждением? С похотью местных мужиков, посчитавших, что если можно одному, то и всем остальным тоже рады? С плевками в спину от женщин? За Наткой незримой стеной стоял Равиль Юнусов, и как бы ни фыркала при встрече мать, как бы ни судачили кумушки на улице, в глаза Иванушкиной все предпочитали улыбаться.

За Дашкой Арслан Файзулин, собственной персоной. К тому же, любому было понятно, что ни Натка, ни Дашка угрозы семьям односельчанок не представляют, их мужчины не потерпят измен, изгонят из рая мгновенно, не забыв стереть с лица земли. А кто защитит Элю? Отец – никудышный пьяница, которого иначе как Гришкой не зовут?..

Эля одним своим видом могла вызывать ненависть местных кумушек, а учитывая обстоятельства и ссущих вслед кобелей, и подавно. Просить своего отца? Он только плечами пожмёт. Если о чести девочки не заботится её отец, сама девочка – туда ей и дорога. На Голгофу людского осуждения.

Наконец появилась Эля, в лёгкой майке с тонкими бретелями – на этот раз лифчик на ней был, – и в юбке по колено.